К тому времени Жилин успел высказать все, что он обо мне думал. Горячо так высказал, шлепая ладонью по собственному колену. А думал он обо мне вещи крайне противоречивые: будто я больной на голову и в то же время очень правильный парень, будто со мной рядом находится очень опасно, и в то же время я надежный товарищ — вот последнее откуда ему вообще знать. И еще всякое, всякое. Я его особо не слушал, на ту часть его речи, когда он выразил уверенность, что барон, как бы ни был напуган, деньги мне не отдаст и постарается меня убить, сказал:

— Леш, мы все тут под богами ходим. А некоторые вообще под хетайлами. Ясно, что всякое может быть, но одно могу сказать точно: выжить в этом мире шансов у меня в разы больше, чем у того же Карпина. Потому как на моей стороне Правда, — хотелось еще добавить: «А еще Ириэль и великий мастер глупостей — Весер». Но зачем это знать Жилину. Да, меня могут кончить люди Карпуши, подкравшись исподтишка — я, разумеется, буду держать такое в голове.

— Понимаешь… Я точно не знаю, — продолжил Жилин, — но сведущие люди говорят, у Карпина особые отношения с графом Глущиным — он заведует правовым надзором. Еще со старшим исправником Лурецким. Тот сошка поменьше, но тоже лицо важное. Дворянин, в отличие от нас — простаков.

— Уж насчет Лурецкого, с кем он повязан-перевязан, я знаю. И знаю это очень хорошо. Сам недавно с ним пересекался, — извещать, что я разбил его тачку, я так же счел лишним.

Пока стояли, я пересчитал отнятые у местной мафии денежки. Учитывая толстый кошель барона, вышло вполне прилично — аж тысяча семьсот сорок три рубля в основном крупными купюрами. Имелась даже одна пятисотка со строгой физиономией неизвестного мне монарха — такую видел впервые. По деньгам нормально вышло! Такой бизнес удается мне намного лучше, чем торговля астраханским мылом! Вот второй день «купечества по-новому», а я уже еду на «Грифоне-Альфа» как истый альфа-самец, карманы полны баблом, а душа радостью.

С другой стороны, в кого я превращаюсь? Ведь обещал Ольге стать нормальным человеком, думать о светлом и вечном, обещал прочитать всего Чехова и эту хрень… «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» — начинал даже ее — такое говно. Я хотел остепениться, стать добрым и умным, построить с Олей семью. И даже много для этого сделал. Но где теперь Ольга, где Чехов, где Пермь? И как можно в новом для меня мире быть «нормальным человеком», если у меня друг Весериус, а подруги Аня и Чайка, которая вовсе не Джонатан Ливингстон? Нет, извини меня, Оля, но хороший парень из меня уже не выйдет.

Да, наверное, я веду себя слишком борзо — здесь Алексей прав. При такой борзости да против таких людей как барон Карпин, легко голову расшибить, однако меня обидели, и обстоятельства, да и сама моя честь требовали, чтобы я жестко обозначил свою силу и возможности. Пусть дрожат, ублюдки, пусть икают и усираются со страха во сне, а там, кто кого, посмотрим.

— На, Леш, — я протянул ему триста рублей. — Это за неоценимую помощь. И это… если вдруг тебя кто-то попробует прижать из-за сегодняшнего. Да вообще, не только сегодняшнего… Короче, смело обращайся ко мне. Найдешь меня через Настю или приезжай в «АпПельсин» — это на Савойской напротив трактира «Ешь да Пей».

— Не, деньжата не возьму, — он замотал головой. — Мне Лев Самойлович хорошо платит — он щедрый человек. А эти деньги Карпина. Знаю, какой он негодяй — деньги его грязные.

— Леш, не будь таким нежным. Грязные — чистые. Нормальные это деньги. Считай, я очистил их кровью барона и своим святым прикосновением. Я же святой, понимаешь? — посмеиваясь я смотрел на него.

— Ага, — он закивал, понимая мой стеб.

— Короче, на, — настоял я.

Он взял.

А я чуть не подпрыгнул в кресле. Ольховская! Конечно, ее же надо забрать в семь! И хрен я теперь успею!

Ладно, ничего с ней не случится, если доберется извозом. И вообще, приятный романтический вечер нам сегодня гарантирован: я, Аня, Чайка и пылающая до небес церковь Астерия! Это же круто!

Эх, знал бы я каким дерьмом все это обернется!

Глава 12

Семя, пиво и кровь

Что мне понравилось в Ольховской, так это полное отсутствие обычных бабских возмущений. Покорно ждала меня, хотя я опоздал больше чем на 20 минут. Подъехать ближе к ступеням театра я не мог — препятствовал высокий бордюр, поэтому сто метров, разделявших нас, одолел пешком. Без слов подхватил баронессу на руки и понес к домкану.

— Ирландец! Я в состоянии сама! У меня каблуки целые! — засопротивлялась ее польское высочество, но, подрыгав немного ногами, успокоилась и спросила. — Чего опаздываешь? Давно уже жду.

Последние слова были единственным упреком с ее стороны, при чем без всяких эмоций. Мне даже расцеловать Аню захотелось. За то, что мою задержку восприняла так спокойно. На что я баронессе ответил, перефразируя неведомое ей выражение:

— Султан не опаздывает, султан задерживается, — мой намек она, конечно, не поняла, да и зачем ей знать, что она любимая дама в моем гареме. Или Поля любимая? Ладно, не будем об этом, а то запутаюсь.

— А если серьезно, — продолжил я, — домкан менял. Взял свежее и солиднее. Козин «Калс» не подходит под наш статус. Сейчас заценишь… — и подумал:

«Нахрена я отдал Карпуше „Калифф Калс“⁈ Вот нахрена⁈» Дело даже не в том, что я собирался вернуть Малевичу его машину, когда он купит мне новую — на это можно забить. Ведь сейчас на «Калсе» мог уехать Жилин. И подогнал бы его завтра поутру на Павелецкую, перевязанным нарядной ленточкой — бывший домкан Малевича стал бы моим подарком Ольховской. Я знаю, Аня не умеет ездить на такой технике, ее больше привлекают лошади, кареты, но в общем-то моя художница — дама не консервативная, научится быстро. Я даже представил, как она будет носиться по Москве — ведь Аня, пожалуй, сама отчаянная дама из всех, кого я встречал в двух мирах, включая пермских девиц, которые занимались кикбоксингом и были очень крутыми девочками.

— Так похожий был у барона Карпина? — сказала Анна, когда я опустил ее наземь и, позвякивая ключиками, указал на «Грифон Альфа».

— Это он и есть. Взял у Карпуши покататься. Покататься, разумеется, навсегда, — довольно улыбаясь, пояснил я. — Выбил ему зубки и еще денег взял в долг. Тоже навсегда.

— Аппельсин, ты!.. — баронесса не сразу смогла подобрать верное слово, потом сказала одно из тех, что слышала от меня: — Жестко! Это очень жестко! Так даже Анджей не делал! Не боишься? У него же банда большая!

— Ну-ка посмотри в мои глаза! Могут ли они бояться? — я подался вперед, и мой нос почти коснулся ее носика. — Тем более если рядом ты и в твоей сумочке «Макс».

Обожаю смотреть в глаза Ольховской, они у нее бледно-голубые, электрические, с дикими зрачками. Их взгляд пробирает до глубин, и так хочется в эти мгновения трахнуть ее, чтобы ее дикие зрачки стали еще больше от восторга и сладких ощущений. Вместо ответа она меня поцеловала, без жара, но нежно, касаясь своими губами моих.

— Буду трахать тебя сегодня всю ночь! После того как сожжем храм! Во славу Ириэль! Да?

Аня лишь рассмеялась, от чего мне захотелось ее еще больше. И мысли поперли самые-самые нескромные. Нет, я тоже очень нестабилен, как и она. У меня в голове огромный маятник. Вот утром на Аню у меня была обида за ее высказывание на тему важную для меня — тему наших отношений. А сейчас я ее снова люблю.

Мы поехали, делая неторопливый круг по Савойской площади. Мне хотелось рассказать Ольховской о моем полете в космос. Или как бы полете — не знаю, как это назвать. Не стал говорить — все равно она бы не поверила и не поняла. Аня, несколько минут помолчав, разглядывая богатую приборную панель «Грифона», украшенную замысловатыми вензелями, начала расспрашивать о подробностях моего визита к Карпину. Пока я рассказывал, баронесса несколько раз выругалась, что я это сделал без нее.