Доран чуть шевельнулся, и во взгляде его мелькнуло уважение. Дик немного подождал, но Доран молчал, и он заговорил снова:

— Моя задача — позаботиться о том, чтобы деньги были найдены подобающим образом — в присутствии понятых, лучше даже представителей полиции. Да я ведь и сам представитель полиции. Лорд Бэттени для этого меня и нанял, но не стал ничего мне рассказывать, потому что верил, что я и так разберусь, и не хотел ставить меня в неловкое положение — ведь то, о чем я догадываюсь, — это мое дело. Он надеялся и на то, что я помогу его дочери, и я непременно помогу ей. Вероятно, средства хранятся там в золоте и драгоценных камнях иди...

— Изумруд «Вильгельмина», — внезапно сказал Доран.

— Что?

— Так назывался камень, который достался Генри двадцать три года назад по чистой случайности. Только тогда я его, конечно, знал не под именем Генри Бэттени... Самый большой изумруд в истории. Ни продать, ни обменять. Я распилил его, сделал из «Вильгельмины» двадцать семь первоклассных изумрудов. Ведь в свое время я учился на ювелира.

— Двадцать семь? — оторопел Дик.

— Я же говорю — это был самый большой изумруд в истории.

— Так вот откуда у нее это имя! Но неужели он стоит двадцать миллионов долларов?

— Там полно и других камней, не только эти изумруды. Мы с Генри с тех пор не виделись, но я не сомневался, что он сдержит слово... Мою Хетти никак не могли взять в эту компанию на эту работу, и платят ей неоправданно много, — я убежден, что это его рук дело. Только, пожалуйста, не говорите ей — девочка так верит в себя...

— Ничего не скажу, — пообещал Дик. — Ну что вы! А где же...

— Вот этого не знаю, — извиняющимся тоном произнес Доран. — Я же говорю, мы с тех пор не виделись. Генри поклялся тогда, что, когда его не станет, моя дочь ни в чем не будет нуждаться, но и мне пришлось поклясться, что я никому ничего не скажу. Слово свое мы оба сдержали. Он сделал даже больше — говорю же, я уверен, что он заботится о Хетти все время. Пока я не вмешиваюсь, но если вы не найдете изумруды, то я объясню все Хетти и заставлю ее поделиться с его дочкой пополам.

— О, не тревожьтесь, я найду их, — сказал Дик. — А если я не найду, то их не найдет никто.

— Насколько я вас узнал, это так и есть, — ответил Доран. — Заметьте — я вам ничего не говорил.

— Не говорили, — согласился Дик, — на этот счет не беспокойтесь, слово свое вы сдержали. Вы даже не обманули меня в прошлый раз, сказав, что не знали лорда Бэттени — ведь вы знали его под другим именем. Совесть ваша чиста, без сомнения. Скажите, а что, камни попали к лорду Беттени очень нечестным путем?

Доран помолчал.

— В общем, нет, — сказал он. — Но если бы об этом стало известно, то у него могли бы быть неприятности, а то, что ему бы их не оставили, вне всякого сомнения. Я ничего об этом вам не скажу, не надейтесь. Да это и неважно. Мое участие заключалось только в том, чтобы распилить камень. Но потом получилось так, что... словом, я сказал то, что счел нужным сказать, одним людям и выручил Генри. Он считал, что бесконечно обязан мне.

— Он пытался продать изумруды сразу?

— Нет, он с самого начала хотел придержать их на черный день и не хотел, чтобы у дочки были проблемы. Если бы он вздумал продавать камни, ему пришлось бы как минимум объяснять, откуда они взялись. Черный день не наступил — Генри сам зарабатывал будь здоров, так что все осталось наследнице. И риска никакого. Сейчас, если не произвести специальной целевой экспертизы, никто не распознает, что изумруды сделаны из «Вильгельмины», да и кому придет в голову это проверять?

— Если они найдутся в припрятанном виде на территории замка Бэттени — никому, — подтвердил Дик. — Все, мистер Доран. Надо ли говорить, что я никогда в жизни вас не видел?

— Нет, — покачал головой Доран. — Вы приходили по поручению мисс Бэттени спросить, не знал ли я ее отца, получили отрицательный ответ, еще немножко поболтали со мной и отбыли восвояси.

— Пусть так, — согласился Дик.

— Но где же вы будете искать клад?

Дик поморщился. Слово «клад» не нравилось ему, в нем было что-то несолидное, нелепое, игра в романтику. Он горячо поблагодарил Дорана, который заявил, что не может принять благодарности — ведь Дик догадался обо всем сам. Выйдя на улицу, он сел в машину и поехал было домой, но неожиданно развернулся и направился в другой район города — ему вдруг захотелось нанести еще один визит.

— Посмотрите, мисс Бланш, — попросил Дик Уиллет, бережно доставая из бумажника картинку лорда Бэттени. — Этот человечек указывает каким-то образом на место, где спрятаны большие богатства. Может быть, вам профессионально будет легче оценить?

Бланш молча взяла картинку из его рук и принялась разглядывать ее. Дик познакомился с ней во время расследования дела о леопарде и антилопе, о котором упоминала Вильгельмина, когда пришла к нему в первый раз. Результаты расследования были сами по себе блестящи, но вид Дика, вероятно, навевал на Бланш грустные мысли; прийти сюда Дик решился просто потому, что хорошо знал ее здравый смысл.

— Здесь, вероятно, все дело в маргаритке, — прервала его размышления Бланш, показывая на цветок на шляпе человечка. — Видите маргаритку?

— Вижу. Почему вы думаете, что она здесь — главное?

— Посмотрите сами. Художник легко и быстро набросал весь рисунок — но с необыкновенным тщанием выписал маргаритку. Ведь она довольно маленькая, но сразу видно, что это именно маргаритка, и у ней прорисован каждый лепесточек. На вашем месте я бы обратила на эту маргаритку самое пристальное внимание.

Дик пригляделся к рисунку и поразился — как это он не заметил! И в самом деле, цветок был изображен множеством штрихов, и времени на него ушло наверняка в десять раз больше, чем на всю остальную картинку. Он рассказал Бланш вкратце всю историю, не называя имен, и упомянул об 11 часах утра.

— Из-за этих одиннадцати часов утра я думал, что все дело в часах, — сказал он. — Ведь у него часы в руках.

— Это тоже неспроста. Видите, часы как бы качаются на цепочке, и получается, что он рукой указывает туда же, куда и большая стрелка. Эта стрелка и его рука строго параллельны.

Дик наклонился и вгляделся в рисунок.

— Спасибо вам, — с чувством сказал он. — Я еще не знаю, что делать с этими фактами, но вы, конечно, правы. Простите за беспокойство, я ухожу.

Бланш покачала головой:

— Вы совершенно напрасно считаете, что мне неприятно видеть вас, Дик. Вы ни в чем не виноваты. А что касается памяти — я все помню и так, — и она указала на картинку на стене, где были изображены леопард и антилопа.

Дику надо было решить, говорить ли о своих открытиях Вильгельмине. Впрочем, решение он принял быстро — конечно, нет. Ведь лорд Бэттени этого не сделал, а стало быть, знать ей ни о чем не положено.

Он думал об этом, а заодно и о маргаритке. Почему маргаритка? Почему не роза, не фиалка, не георгин? В саду у Вильгельмины были маргаритки или нет? И вдруг ему показалось, что он вспомнил...

— Позовите мне мисс Вильгельмину, — не терпящим возражений тоном сказал он, дозвонившись до замка. — Если она спит, разбудите ее, это крайне важно.

И когда Вильгельмина ответила, спросил:

— Мисс Вильгельмина, вы помните цветы на солнечных часах в вашем саду? — Она не стала отвечать на этот нелепый вопрос, и Дик продолжал: — Вы можете вспомнить, какие цветы высажены на секторе одиннадцать? Если нет, прошу вас немедленно спуститься в сад и посмотреть.

Но Вильгельмине не надо было спускаться в сад.

— Маргаритки, — без колебаний сказала она.

Раннее утро застало Дика у замка. Его сопровождали трое полицейских, которым он по дороге, как мог, растолковал ситуацию — сказать прямо, что они отправляются на поиски клада, не хватило духу. Вильгельмина ждала их внизу; по знаку Дика все отправились к солнечным часам.

— Если мои догадки верны, — тихо говорил Дик Вильгельмине, — то я обязан этим своей знакомой. Ее зовут Бланш, она совсем недавно потеряла близкую подругу.