Спокойно, последовательно, не отвлекаясь на ненужные эмоции и лишние детали, она изложила ему всю историю с завещанием.

— Я ничем не могу вам помочь, — сказал Дик мягко. — Я ведь не адвокат, а сыщик. Оспаривать завещание, да еще такое простое и ясное, может лишь профессиональный юрист — да и то, на мой взгляд, без всякой надежды на успех.

Вильгельмина откинулась назад, резким, полным досады движением сняла свою траурную шляпку и придвинулась ближе к столу.

— Вы меня совершенно не поняли, — сказала она. — Наверное, я плохо передала всю историю. О том, чтобы оспорить папино завещание, не может быть и речи. Я скорее пойду мыть посуду в уличное кафе, чем выражу таким образом неуважение к его воле. И именно из уважения к его воле я пришла сюда. — Она помедлила, потом твердо закончила: — Я хочу, чтобы вы нашли мои деньги, мистер Уиллет.

Дик, нахмурившись, поднялся, прошелся к окну, вернулся и снова сел.

— Меня зовут Дик, — сказал он. — Я предпочитаю, чтобы меня именно так называли.

— Хорошо... Дик.

— Вы что, знаете от отца, что где-то лежат еще деньги?

— Нет.

— Тогда почему...

— Папа обещал мне, что я буду жить как принцесса и смогу надеть на себя столько изумрудов, сколько пожелаю. Он ни разу за всю мою жизнь не обманул меня. На это есть намек в завещании.

Вильгельмина вытащила из сумочки копию завещания и протянула Дику. Тот внимательнейшим образом прочел бумагу от начала до конца.

— Кто такая Хетти Доран? — спросил он.

— Понятия не имею. Я увидела ее сегодня утром первый раз в жизни.

— Ваш отец никогда не упоминал о ней?

— Нет.

— А о каком намеке вы говорите?

— Вот здесь, видите? — Вильгельмина склонилась над плечом Дика и указала ему на нужную строчку. — «Она должна всегда помнить о своем высоком происхождении и жить как принцесса».

Дик молчал. Слово «принцесса» и весь стиль фразы и в самом деле выбивались из общего стиля завещания, составленного понимающим в этом толк умным дельцом. К тому же у него зародились определенные подозрения, которые разбудили присущую ему добросовестность, так что он больше не намекал на дефицит времени. Посторонний наблюдатель заметил бы, что теперь он слушает Вильгельмину с напряженным вниманием.

— Может быть, вы расскажете об этом подробнее? — попросил он.

Вильгельмина так же ровно рассказала о том, как отец возил ее — совсем еще малышку — в Тауэр и показывал ей драгоценности королевы.

— Именно тогда папа и сказал: «Ты будешь жить как принцесса». Понимаете?

— А о происхождении он упомянул?

— Нет.

— Вы уверены в этом?

— Уверена. Нет прочнее детской памяти. Он сказал, что на мне будет черное платье и столько маленьких изумрудов, сколько я захочу.

— А почему же маленьких?

— Я сама попросила. Он спросил, нравятся ли мне большие камни, а я ответила, что, пожалуй, нет... лучше много маленьких... и тогда он сказал «россыпь».

Дик встал и прошелся по комнате. Вильгельмина нравилась ему — спокойная, разумная девушка. Явно горюет об отце, явно знает, что говорит. Несмотря на траур, держится великолепно. Несмотря на траур...

— Скажите, — спросил он, — а почему ваш отец сказал, что на вас будет черное платье? — И он скользнул глазами по строгому траурному наряду девушки. — Это ваш любимый цвет?

— Ни в коем случае. Папа считал, что мне идет яркое, и всегда именно в яркое меня одевал.

— Постарайтесь припомнить, что еще отец говорил вам, когда речь шла об изумрудах.

Вильгельмина задумалась.

— Мне кажется, это все. Если не считать того, что он спросил меня, причем не сразу, а через несколько дней, почему мне так понравились именно изумруды. Я еще удивилась, что он спросил об этом.

— Почему?

— Потому что зеленый — с детства мой самый любимый цвет, и отец прекрасно это знал.

— Ну хорошо, — сказал Дик покорно. — Что могло подвигнуть вашего отца действовать столь странным образом? Почему, если у него были еще деньги, он не оставил их вам по завещанию?

— Я понимаю, о чем вы думаете и о чем не решаетесь сказать, — твердо произнесла Вильгельмина. — Выдумаете, что деньги были нечестными. Так?

— Нет, — улыбнулся Дик Уиллет. — Вы же назвали меня самым лучшим сыщиком, а теперь не понимаете, что я сразу вижу: темнить с вами нет никакого смысла. Да и не могло этого быть. Если деньги были нечестными, он не мог оставить вам в наследство головную боль и риск конфликта с законом. Это исключено. Я верно уловил вашу мысль?

— Да. Я не стану тратить ваше время и уверять вас, что папа не мог пойти на что-нибудь такое. Да это и не так.

— Вы хотите сказать...

Вильгельмина покачала головой.

— Папа никогда не обидел бы слабого, не стал бы вести нечестную игру с кем-то, кто беднее его самого. Но в целом, у него были свои законы. Он считал, что в мире многое устроено неправильно.

Оба помолчали. Вильгельмина терпеливо ждала, Дик напряженно размышлял.

— Денег там очень много, — решилась наконец прервать молчание Вильгельмина. — Если отец оставил этой Хетти двадцать миллионов долларов, значит, мне он оставил как минимум столько же.

— С «этой Хетти», как вы выразились, нам теперь и придется начать. Другого пути я не вижу. Адрес ее у вас есть?

— Адрес указан в завещании.

— Ах да! — сообразил Дик. — А что вы теперь думаете делать? Поедете куда-нибудь, чтобы прийти в себя и отдохнуть?

— Нет. Это не понравилось бы папе. Тем более что те средства, которыми я теперь буду располагать, пока вы не найдете моих денег, не смогут обеспечить мне тот образ жизни, к которому я привыкла. Насколько я понимаю, содержать этот папин драгоценный замок влетит мне в копеечку.

— И что вы намерены предпринять?

— Разбогатеть, — терпеливо пояснила Вильгельмина, словно Дик был маленьким ребенком. — Я займусь тем, что мне нравится.

— И что же это?

— Еда.

— Еда? — удивился Дик. — Вы что, любите готовить?

Вильгельмина покачала головой.

— Я умею хорошо готовить, — сказала она. — Видите ли, во-первых, это входило в папину программу моего образования, а во-вторых, он сам хорошо готовил и меня научил. Но меня интересует не это. Я хочу не готовить еду — мне интересно ее продавать.

Дик растерянно молчал.

— Ну, бог с вами, — сказал он наконец. — Я из принципа никогда не желаю удачи людям, в чью удачу не верю, потому что они либо глупы, либо излишне самонадеянны, либо просто неудачливы. Вам я желаю удачи от всей души.

Вильгельмина, грустно улыбаясь, поднялась.

— Я полагаю, что нет надобности говорить вам, что все ваши услуги, независимо от результата, будут должным образом оплачены. Вы ведь знаете — на это у меня денег хватит.

Дик покачал головой.

— Ни в коем случае. Мне не надо от вас ни единого цента.

— Но как же так, — в первый раз после оглашения отцовского завещания Вильгельмина растерялась. — Я же не могу...

— Можете, — сказал Дик. — Скажите, ваш отец умер внезапно?

— Нет, папа долго болел. Он был очень мужественным человеком и требовал мужества от меня. Он знал, что конец близок, часто со мной об этом говорил и старался настроить меня так, чтобы я не впала в истерику. Говорил, что даже жалеет, что мы с ним так близки, — боится, что мне будет труднее пережить его смерть, чем если бы я была глупой девчонкой, занятой только кавалерами и танцами. Заставлял меня опять и опять обещать, что я не забуду о своем происхождении и не продам старый замок — папа был просто помешан на нашем титуле, и я не решалась огорчать его, никогда не говорила, что теперь это никому не нужно и никому не интересно. К тому же наши предки и в самом деле жили в этом доме, который папа величал замком, больше четырех веков.

— И тогда же он сказал вам обо мне? — полуспросил-полупредположил Дик.

— Он рассказывал о том, как вы помогли дочери его хорошего друга. Ее звали Гвен Клейнторфилдс. У нее пропала подруга...

— Я помню, — перебил Дик — Дело о серой обезьянке, леопарде и антилопе. Очень простое.