— Отец приезжал с покоса и, прежде чем выпрячь лошадей, из фургона выбрасывал двух-трех заколотых вилами, — продолжал Рэй. — Не меньше десяти фунтов каждый. Мясо барсука дрянь, кто ел, рассказывали, будто сластит немного. Я-то не пробовал, у нас на кухне дичину никогда не держали. Отец досуха вытапливал из них жир, а остальное вместе со шкурой выбрасывал свиньям.
Джек нервно дернул лицом.
— Нету а меня врагов в Эйборн.
— О чем ты?.. — Рэй замер.
— И некому на меня зуб иметь.
— Ах, об этом. Гм... да ты подумай хорошенько. И дураку ясно, какой срок бы тебе намотали, кабы нашли в грузовике на пропускном пункте Эйборн. Перед самым освобождением тебя кто-то подставил под побег. И здесь только двое: тот, кто хочет, чтобы ты еще на тройку лет задержался в тюрьме, или другой, кому совсем не нужно, чтобы ты оказался на воле.
Гросс глядел на себя, как радужно сияет в зеркале его бритая наголо голова. Рэй закончил работу и теперь, бешено крутя полотенцем, освежал ее со всех сторон.
— Уж я узнаю! Я с ним еще выпью виски! Нахлебается он у меня!..
— Сидел бы и не р-р-рыпался! — рявкнул Рэй. — Лучше представь, как тебе повезло. Ты беглый арестант, тебя ищут по всему штату, ищут по всей Америке, — а ты у них под носом похихикиваешь. Кому же придет на ум искать беглого в тюрьме! Завидую я тебе, Джек.
— Издеваешься!
— Дубина, говорю же, завидую. Когда тебя здесь найдут, считай, что слава на всю страну тебе уже обеспечена. А дурная слава ничем не хуже хорошей. В журналах тебя станут печатать, в «новостях» покажут, попадешь в рейтинг самых популярных людей. Сказка!
С улицы послышались шаги. К парикмахерской неумолимо приближалась беда, за четыре года в «Белой лошади» Рэй научился ее распознавать — она имела характерную поступь младшего инспектора Гарри Грэба.
Рэй растерялся, действовать по установке, какую они разработали на этот случай, было уже поздно — Грэб открывал дверь. Парикмахер забегал глазами и наткнулся на утопленный в стаканчике с пеной помазок, что был приготовлен как раз для Гросса. Выдернул его и в два счета запенил своего клиента от шеи и до висков.
Вошел Грэб.
— Милости просим. Давненько ко мне не заглядывали, господин инспектор, — пропел Рэй с поклоном.
— Угу, — ответил сержант и по-собачьи понюхал воздух. — Давненько.
Сложив руки за поясницей, он стал прогуливаться по залу и, словно бы невзначай, спросил:
— Скажи, ты вроде как осведомителем у нас, не так ли? И многих в «Лошадке» знаешь, верно?
— Да, немало.
— А такого Ван Винкля не припомнишь?
— Ван Винкль... — Рэй поместил помазок обратно в стаканчик. — Нет, не слыхал.
Грэб сунул нос в комнату Гросса.
— Ты хорошенько-то подумай, — изобразив Рэю загадочный жест, он скрылся за занавеской. В комнате Гросса инспектор встал в самый отдаленный угол и зашептал:
— Точно не припомнишь. Здоровенный рыжий детина со шрамом на скуле.
Рэй покачал головой.
— Я перерыл картотеку. Канцелярию через сито просеял — ничего похожего на Винкля там нет! Проглядел все фотографии заключенных! Какие хари у нас только не сидят... Даже нашего сенатора Уиндрипа отыскал, но ни одной, слышишь, ни еди-и-и-и-ной хоть сколь-нибудь похожей на ту! Вот ведь что у нас творится!
— А что у нас творится?
С дикими глазами Грэб пошел из угла.
— А то творится... если это именно то творится, что я подозреваю, тогда всех нас отсюда гнать надо пинком под зад! Понятно? От мелкого досмотрового щенка и до начальника по режиму! Всех, посчитай, человек двадцать наберется!
Сержант что-то еще говорил, потрясая кулаками и поднимаясь на цыпочки. Рэй не слушал, у него перед глазами стояла муторная картина: там, за занавеской, в кресле сидит Гросс, и на полу под электрической лампой сверкает россыпь его рыжих волос...
— Да ты слушаешь меня?! — это был обезумевший Грэб. — Из под земли мне его достань, Винкля этого! Подстегни шнырей, пускай в каждой трещине пошарят. Кто у тебя... «сверчок»? Засиделся он в своей норке. Будет и дальше лодыря гонять, живо его в цех пристрою катать вату, японский магнитофон! Хоть какая-то с него польза будет!
Сержант перевел дух. В его пальцах появилась пачка «Camel», рассеянным движением он засунул ее Рэю в нагрудный карман фартука и вышел в зал.
В зале, уже делая шаг к выходу, он вдруг остановился за спиной Гросса. Уперев ладони в колени, уставился в его зеркальное отражение. Гросс, с запененным лицом, пучился на Грэба, словно жаба из сметаны. Так они долго смотрели друг на друга.
Потом сержант распрямился и, не сказав ни слова, плавно удалился.
— Около самого уха просвистело, — произнес Рэй и добавил: — Надо б тебе, дружок, новое место подыскивать.
Повязанной на шее белой материей Гросс стер мыльную пену и подмигнул своему отражению:
— А мне нравится, и почему я раньше не стригся наголо?..
В семь вечера каждого дня парикмахерская закрывалась, ключ от нее Рэй сдавал дежурному и шел к себе в камеру. При всех своих привилегиях он не имел послаблений в общих правилах для заключенных, поэтому до семи утра следующего дня содержался за решеткой.
Само собой, с тех пор как в парикмахерской поселился Гросс, на сердце у Рэя непрестанно ныла тревога. А тут еще картиночка — этот «квартирант» стал странно себя вести. Приходя на работу, парикмахер постоянно находил его дрыхнущим в ящике. Гросс не пробуждался даже на обед и спал до трех-четырех часов пополудни; всякий раз Рэй просто холодел, когда вдруг за занавеской раздавался трубный храп, — опрометью бежал и будил его, молотя по деревянной крышке всем, что попадется под руку. Рэй потерял всякое спокойствие: вот что Гросс делает по ночам, коли днем спит?
Между тем лжеузник «Белой лошади» действительно вел ночную жизнь, но при всей своей проницательности Рэй и не подозревал, насколько она активна и даже кипуча.
Как-то, оставшись один, Гросс бродил от одного окна к другому, одно смотрело на тюремный двор, другое — на чахлый палисадник с костлявым, полузадушенным деревом. Смотрел — и вдруг обратил внимание на оконные шпингалеты: после вылазки Гросса Рэй накрепко засобачил их гвоздями, чтобы невозможно было открыть. Тут же парикмахерская подверглась обыску, и среди строительного мусора нашелся более или менее подходящий предмет — старый медицинский шпатель. Гросс подсунул его под шляпку, потом что было силы потянул на себя — гвоздь на волосок вылез из рамы. Раз за разом повторяя попытку, он высвободил гвоздь настолько, что смог основательно ухватить пальцами. Дальше Гросс просто вытянул его весь наружу. Щелкнул шпингалетом и распахнул окно.
Стояла ночьр над «вахтой» уже зажгли дежурные огни. Гросс перемахнул через подоконник в сумрак, чуть подсвеченный редким электрическим светом.
В сумерках тюрьма имела чугунный отлив и словно бы такую же чугунную сущность.
Словно незнакомый город, «Белая лошадь» предлагала Гроссу свои достопримечательности. А в любом городе Гросса привлекали только три вещи — но поскольку здесь не было ни кабаков, ни женщин, интересоваться ему оставалось только дверными замками, всеми, какие только попадались на глаза.
В парикмахерскую он вернулся под утро, на прежний манер за-гвоздил шпингалет — так, будто его и не открывали вовсе.
В следующую ночь Гросс выбрался на волю с керосиновой лампой, позаимствованной у Рэя, и ножницами, стянутыми из его же инструментов. Он стал обходить вчерашние замки, ковыряя в каждом острым концом ножниц. С седьмым или восьмым повезло — внутри раздался легкий щелчок, Гросс толкнул дверь и вошел в помещение. Судя по запаху, то была слесарная мастерская, что в действительности и оказалось, когда пламя лампы осветило стены.
После недолгого осмотра «взломщик» нашел себе все, что нужно: моток толстой стальной проволоки, напильник, молоток. Зажав проволочный обрубок в тиски, Гросс не очень профессионально смастерил первую отмычку. Многое забылось с тех пор, когда он учился у одного мастера, якобы знавшего секрет абсолютной отмычки. Форсу на себя нагонял тот мастер насчет абсолютной, однако кое в чем Гросса подковал.
