Грэб вынул из кармана карандаш и небольшую зелененькую книжечку, затем с нагрудной нашивки Гросса начал в нее списывать его данные.

— И кто тебя так окрестил? Папаша спьяну, наверное, — бормотал он. Гросс попробовал заглянуть ему в книжку, но тот отпрянул. — Но-но, стой, где стоишь! Фамилию он свою запамятовал. Ты-то мне и нужен, «торчок». — Сказал и дважды сличил написанное с нашивкой.

— Ты-то мне и нужен, — повторил сержант, потом провозгласил: — За курение травки сядешь в изолятор. Сейчас же сообщу о тебе дежурному...

Как бюст генерала Эджуэйса, глядел на него невозмутимо Гросс.

— Вот дуралей, другой бы наизнанку вывернулся, чтобы в «камеру хранения» не попасть, а этот думает. — Сержант помолчал. — А то ведь могу походатайствовать, чтобы тебе в изоляторе паек урезали, — уже с сожалением прибавил Грэб, понимая: ничего из того, что он ценит в заключенных, в этом молодце ему не найти. — Он мстительно скрипнул зубами и перешел на официально-деловой тон: — Вижу, мужик ты нормальный. А мы — нормальные мужики — всегда промеж собой договоримся, верно? Кто тебе продает травку? Отвечай!

Безмолвствовал Гросс.

— Давай так: ты говоришь мне — кто, а я, может быть, не сообщу о тебе куда следует. Слышишь — может быть! — сержант легонько хлопнул его карандашом по носу.

Гросс среагировал мгновенно:

— Не-е, веди меня в камеру: в жизни ни на кого не доносил! Отсижу сколько надо, зато с чистой совестью останусь!

Грэб глубоко вздохнул.

— Силком не тянули — сам захотел, бывают же на свете остолопы. Что же, иди куда шел... кстати, куда это ты направляешься? Вся колония на работах, а он, видите ли, направляется.

И вновь встал Гросс в тупик.

— Что, и это забыл, — сержант впал в восхищение, — надо же так обкуриться, ха-ха-ха! А знаешь, два денька я все-таки тебе дам подумать. Я сегодня добрый... Стой!!! — крикнул он, когда Гросс повернулся, чтобы уйти. — Я тебя пока не отпускал. Больно самостоятельный, смотрю! Сперва снесешь это в канцелярию, — Грэб указал на упаковку, что стояла около «сверчковой» двери, — потом обратно сюда. Мне с тобой поговорить еще надо.

Гросс повиновался, поднял на плечо ношу и пошел, смутно представляя куда. Впрочем, ориентир у него был — это флагшток, который повсеместно ставят возле главного здания. Он посчитал, что будет правильнее, если идти между корпусов и за ними свернуть налево. Но за корпусами неожиданно открылась прачечная, запомнившаяся ему как первое, что он увидел в «Белой лошади». Теперь флагшток торчал над ее крышей. Гросс обошел прачечную и растерялся: металлическая мачта стояла посреди зеленого газона, к ней тянулась гравиевая дорожка — и все. Нет, какие-то здания здесь присутствовали, но кирпичные проплешины на штукатурке и замызганные окна слабо говорили об их административном назначении.

Гросс пошел наудачу. Сперва со своей упаковкой он завалился в овощной цех столовой, где люди в фартуках на голое тело шинковали ножами кочаны капусты. Потом пожаловал в мрачное бункерное хранилище каких-то непонятных пятиугольных ящиков.

Повезло только на четвертый раз. Подумать только, прачечная с обратной стороны и была той самой искомой администрацией.

На первом этаже Гросса остановил рослый дежурный инспектор и осведомился: «Какого черта тут надо?» — после чего Гросс был им отправлен на этаж выше. Там тоже дежурил инспектор, но этому было совершенно не до Гросса: за столом он ломал голову над сложной журнальной шарадой.

Гросс шел и, шевеля губами, читал на дверях таблички. В конце коридора, почти у самого окна, наконец-то была найдена канцелярия. Он бесшумно открыл дверь, просунул голову внутрь — спиной к нему стоял офицер в рубашке с закатанными рукавами и перебирал в несгораемом шкафу папки бумаг, какие-то сортировал по полкам, какие-то бросал себе под ноги. Затаив дыхание, Гросс поставил возле него упаковку и на цыпочках покинул помещение. Ни живой ни мертвый, он прошел мимо обоих дежурных и выскочил на улицу.

Гросс поспешил назад к сапожной мастерской, но, выглянув из-за корпуса, увидел, что сержант все еще там. Он попятился и, хватаясь за стены и углы, рванул куда глаза глядят. Опять мимо прачечной, пометался в лабиринте сложенных стопками кирпичей и бросился вправо. Попылил по мощенной булыжником дороге — и вновь увидел администрацию. Он петлял по «Белой лошади», словно был твердо уверен, что сержант пойдет по его следу.

Прошло время, как Гросс неожиданно очутился в двадцати ярдах от парикмахерской, но до нее нужно было еще добраться: посреди тюремного двора по-прежнему ошивался проклятый инспектор, который беспокойно поглядывал то на часы, то в направлении, по которому удалился с его упаковкой Гросс.

Видимо, у сержанта наконец лопнуло терпение, крутнувшись вокруг себя, он решительно пошагал и скрылся за камерным корпусом. После этого наш герой легко перебежал в парикмахерскую.

Там его ждал кипевший от злости Рэй.

— Где шлялся, черт бы тебя побрал?!

— В вашу администрацию бегал, — Гросс был спокоен.

— Что-о-о-о-о?!

— Слушай, я тебе не арестант! Кончился мой срок, понятно? Отсидел я свое! Был бы в Эйборн — давно уже гулял бы на воле. Свободный я! Куда хочу, туда и хожу!

Рэй налился кровью и Сжал кулаки.

— Вот и сидел бы у себя в Эйборн... Чего на мою голову-то свалился! Наши парни вот по чужим тюрьмам не бегают! Давай, говори по порядку!

Гросс и выдал. Рэй отвесил челюсть и долго не мог произнести ни слова, только разводил руками, выражая лицом непонятно что.

— Опиши мне его, — попросил, когда немного совладал с собой. — Все ясно, это Гарри Грэб, хуже ничего и быть не может. Умеешь ты, Джек, в истории вляпываться. Он за пять центов в церкви закурит. И уж будь спокоен «Белую лошадь» вдоль и поперек носом перероет — а тебя найдет. Никому не расскажет, только чтобы одному себе плашку на погон выслужить...

— Бежать мне надо отсюда, — спокойно произнес Гросс.

— Через два забора с колючей проволокой под током. Через простреливаемую запретную полосу. Если уж приспичило тебе умереть — так подойди к любому... да хоть к тому же Грэбу, и все ему про себя расскажи. Тебя перевезут обратно... помнишь наш первый разговор — и пусть тебя лучше пристрелят там. Нам здесь пальбы не надо.

Гросс взял книгу и лег на свое ложе.

— Думаешь, поверил. Не в сталинской зоне торчим, где людей пачками в мерзлоту закапывают. У нас такого быть не может, — сказал он и от души зевнул.

Рэю до смерти захотелось врезать по этой самоуверенной физиономии.

— Но ты — шесть лет в Эйборн! — что ты знаешь об американских тюрьмах!..

Однако Гросс уже читал и ни на что не реагировал.

Понемногу новый узник «Белой лошади» свыкся со своим положением. Он осознал, что, в сущности, удивляться этому не стоит: все у него происходило так — куда катнули, туда и покатился, словно бильярдный шар. Ни одной цели в жизни своим умом и своей могучей силой Гросс не достиг. Обстоятельства сами играли им как угодно. И Гросс в конце концов плюнул на свою судьбу: «Раз уж закатила в «Белую лошадь», так и выкатит из нее обратно», — думал он в своих новых тюремных пенатах.

Однажды в парикмахерской состоялся такой разговор:

—... Так ты не понял, кому нужно было — совать тебя под вату?

Гросс сидел в кресле, с завязанной под горло белой материей. Над его прической трудился Рэй, механической машинкой ликвидируя ее под корень.

— А ты как будто знаешь!

— Наверное, тот, кто зуб на тебя имеет, — ответил Рэй и смахнул на пол состриженный волос.

— Брось, слышишь... о чем ты там говорил, о барсуках, вот давай лучше о них.

— Да чего говорить, раньше в Мичигане их тьма была, не то что сегодня. В трех милях от нашей деревни озерцо имеется, мальчишкой я бегал к нему с удочкой. Идешь поутру через вспаханное поле, а в тумане над пашней холмики — червей они роют, жир к зиме нагуливают...

Машинка умиротворенно трещала. И под ее треск до Гросса вдруг дошло, что он уже столько в «Белой лошади», что успел здесь обрасти.