— Ричи! — ответила она с задержкой через полумрак комнаты. — Меня скоро убьют, и ты не сможешь им помешать. Молчи, не возражай, послушай меня! Я знаю, такого больше не повторится, иди же ко мне! Я боюсь, я не могу быть одна...
Я чувствовал себя полнейшим идиотом, да, да, она мне очень нравилась, особенно теперь, когда я познал ее внутреннюю сущность. Но я не мог воспользоваться сейчас ее минутной слабостью, я хотел гораздо большего, хотел ее всю, хотел ее искренней любви. А пока я оставался для нее всего лишь посторонним человеком, более подходящим по сравнению с прочими тюремщиками для избавления от страха и одиночества, для последнего прощания с жизнью путем секса. Увы, и она не была лишена почитания своеобразных обрядов. Она видела во мне всего лишь временное лекарство от заполнявшего ее ужаса, всего лишь... Однако мне этого оказалось ничтожно мало. Я уже страстно желал ее и хотел бы одновременно сделаться для нее единственным не только телом, но и душой, под которой подразумевается сознание.
Она восприняла мое молчание как пренебрежение ее поруганным телом, как окончательный отказ, и вскоре с гидропостели донеслись берущие за сердце безутешные всхлипы. Но я пересилил себя и просто послал ей неодолимый усыпляющий импульс, благо знал теперь пути проникновения в ее сознание. Такое лекарство оказалось наилучшим в данном положении, не прошло и двух минут, как Лин ровно и глубоко задышала. Я же долго еще лежал, вглядываясь в полумрак, пытаясь различить линии потолка и рисунок витражей единственного в комнате узкого стрельчатого окна.
Утром она выглядела тихой и подавленной. Я решил ни на минуту не отходить сегодня от Лин, физически ощущая, как истекает отпущенный Кирбом срок ее жизни.
15. ОХОТА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
В последний день мы долго бродили по лесу, поскольку доступ туда со мной ей не возбранялся. Следующая Охота, как уведомили Избранные, состоится не раньше, чем через два месяца.
Я нисколько не обращал внимания ни на местные красоты, ни на задумчивую сверх обычного и столь же прекрасную, будто расцветшую за эти два дня спутницу. Я мучительно ломал голову над тем, как помочь ей. Не находилось никакого просвета. Повторная просьба о помиловании, теперь уже через подручных Генератора, была заведомо обречена на неуспех, как и возможная попытка пойти напролом, — в последнем случае у нас не имелось ни единого шанса. Убеги мы — нас настигли бы в лесах и получили бы для себя еще одну возможность позабавиться, поиздеваться, удовлетворить свои патологические охотничьи инстинкты. Это было бы непростительной глупостью, сдачей врагу. К тому же теперь, когда я проник в Ядро, я не мог обмануть доверие пославших меня, да и возможностей ударить по энергистам в будущем изнутри вырисовывалось передо мной несравнимо больше прежнего. Но эта милая, настрадавшаяся сверх всякой меры женщина, к тому же моя спасительница, нуждалась в моей немедленной защите. И что я мог? Я не хотел терять ее, просто так, из расчета неминуемой мести, взять и вычеркнуть ее «менее значимую», непонятно по чьим меркам жизнь.
Оставалось только каким-то образом обмануть ее тюремщиков и моих «собратьев» по энергизму. Но как? Когда я поднимал голову и с нежностью смотрел на Лин, в ее темных, успевших повидать немало мерзостей в энергистском плену глазах я читал все ту же обреченность. Она относилась ко мне гораздо мягче вчерашнего, простив даже мой ночной отказ, понимая, что ей недолго осталось жить и совсем не я стану исполнителем ее казни.
Но когда мы возвращались вечером в замок, я видел, как она бросает вокруг прощальные взгляды, полные тоски и недоумения. Словно эта поросшая лесом лощина, сцена, на которой ей была уготована роль дичи в беспощадной охоте за двуногими, сделалась вдруг невыразимо мила ей, будто каждый шаг теперь стал равен расставанию с жизнью. Конечно, она прощалась не с данным определенным местом, а с миром вообще, несправедливость происходящего просто убивала, но мне нечем было ее утешить.
И вдруг на меня снизошло озарение свыше, я увидел Выход. И пока мы не приблизились к стенам замка, где произносимые нами слова наверняка достигали ушей палача, я торопливо изложил свое единственное предложение. При этом я ни разу не обмолвился об открытом в ней даре псиобщения, как и о своих способностях, посчитав это несвоевременным. Да и не хотелось сейчас обрушивать на нее нечто, требующее долгого и тщательного осмысления.
Она раздумывала недолго, у нее просто не было никакого выбора. Я не мог предложить полного и абсолютного спасения. Ее сознание неминуемо должно было погибнуть вместе с этим обреченным телом. Но ему, этой физической оболочке, можно было вернуть жизнь. Оно возродилось бы с совершенно иным, хотя и одновременно тождественным прежнему сознанием. В памяти ее, сознающей себя уже совершенно иным человеком, осталось бы все происшедшее с ней до момента гибели первого тела. Словом, она согласилась дать мне образцы тканей ее плоти для консервации, чтобы в последующем я мог вывезти их в безопасное место подальше от энергистов и с помощью ученых Службы Безопасности вырастить из этих клеток новую Лин.
Наша последняя ночь в замке оказалась совсем иной, чем мы могли представить в самых смелых фантазиях. Последняя ночь в обществе осужденной на смерть. Следующим утром мне недвусмысленно предписали покинуть планету, челнок должен был доставить к ждущему на орбите звездолету. Лин оставалась полностью беззащитной, и кто знает, какие еще пытки могли зародиться в больном воображении ждущих своего часа убийц.
Законсервированный образец ее тканей находился в перстне у меня на пальце. Она стойко перенесла процедуру биопсии, только до крови прикусила нижнюю губу. Если со стороны велось сканирование наших действий, то могло выглядеть как простая обработка случайно полученной на прогулке царапины.
Кусок не шел в горло, мы выпили по высокому бокалу красного вина и, не сговариваясь, поднялись из-за стола. Лучи заходящего солнца падали снаружи на цветной витраж окна с изображением сцены преследования, заставляя его светиться зловещим, режущим глаз отсветом. Это было нечто среднее между знакомыми мне официально разрешенными ритуалами и бесчеловечным действом нелегальной охоты, хотя при более долгом рассмотрении начинало думаться о копии с какого-то архаичного свидетельства подлинного обряда древности.
Всадник в вычурном камзоле с полосатой серебристо-черной накидкой, развевающейся за спиной, пригнулся к самой холке каурого жеребца, нагонявшего быстроногую лань или антилопу. В заповеднике на Земле я встречал подобное животное, поразившее меня совершенством формы тела и непринужденной грациозностью движений. Голову преследователя украшала щегольская широкополая шляпа с пером, ноги в высоких сапогах со шпорами сдавили бока и без того стремительно летящего скакуна. Рука, свободная от поводьев, сжимала не то короткое копье, не то огнестрельное оружие, но это мог оказаться и лучемет старой системы. Явно виделось, что охотник вот-вот настигнет избранную им жертву, бегущую из последних сил. Не особо выдающееся произведение искусства, скорее стилизованная поделка, но от этого разрисованного цветными красками стекла веяло гнетущей безысходностью, предчувствием близости кровопролития, а может, то сыграло скверную шутку мое воображение.
Мы с Лин посмотрели в глаза друг другу, и я увидел в них вопрос и укор. Я перестал быть для нее посторонним и оказался единственно близким человеком в этой части вселенной. Ее глаза спрашивали меня и молили не отдавать в руки палачей. Она знала уже, что завтра останется без защитника, и была полна решимости покончить с собой после нашего прощания. Все это я прочел в прекрасных и печальных глазах, которые внезапно поманили меня с такой неистовой силой, что я не выдержал, уступил и тут же ощутил себя летящим в темный бездонный колодец.
Я не помнил, как мы очутились на гидропостели, совершенно без одежды, стискивая друг друга в объятьях. Это было какое-то исступление, словно нам осталось жить всего миг, что и было почти справедливо в отношении Лин. А потом, еще задолго до полного опустошения наших тел, не зная, что делать с переполнившими меня чувствами, я приоткрыл перед ней свою душу. Она узнала о своем даре, и мы попробовали общаться без слов, что, к нашей общей радости, сразу получилось легко и просто. Я научил ее большему, держа за руку, повел внутрь себя, показал ей то, что лежало на поверхности сознания, — мое отношение к ней, восторг от свершенного, признательность за подаренное мне краткое блаженство, тут же исчезнувшее под гнетом горечи ожидаемого. И все же под всем этим надежда спасти ее не умирала, спасти полностью, сохранить теперешнюю ее личность, а не только копию обнимающего меня тела.
