И тут до меня дошло.

Она не проигрывала. Она скармливала ему эти раздачи, позволяя набраться уверенности, заставляя поверить, будто он контролирует игру.

Блеф.

Вот что она делала. Она объясняла мне этот самый приём, когда мы играли, говоря, что дело не всегда в картах. Иногда всё решала история, которую ты рассказывал. И прямо сейчас она рассказывала ему именно то, что он хотел услышать.

Хьюго наклонился вперёд, сдвигая ещё больше фишек в центр, и уверенность практически лучилась от него:

— Знаешь, для той, кто бросил вызов самому Завьеру, это как-то блекло.

— Может, я просто потеряла сноровку, — ответила она с лёгким небрежным пожатием плеч.

— Или, может, ты с самого начала не была так уж хороша.

— Полагаю, скоро узнаем, — просто сказала она.

Со стороны всё выглядело скверно. Очень скверно. Если бы я не видел силу тех комбинаций, которые она сбрасывала, я бы уже остановил это и покончил со всем до того, как игра зайдёт слишком далеко. Потому что сейчас она опасно приблизилась к нулю, но мне всё равно оставалось верить, что у неё есть план.

Казалось, будто она заманивает его в ловушку, подпитывая его эго и теша его гордость. Проблема заключалась в том, как много фишек она уже отдала ему ради укрепления этой уверенности. Если она просчиталась, если зашла хоть на шаг дальше, чем следовало, у неё не останется ничего, чтобы отыграться, пока Хьюго будет сидеть с этой самодовольной рожей на лице.

Как же он меня, блять, достал.

Я уже не раз представлял, как убиваю его, пока стоял и наблюдал за игрой, и эта картина рисовалась в голове с пугающей ясностью. Я отчётливо видел это: мои щупальца сжимаются на его горле, выдавливая из него жизнь прежде, чем он снова посмеет произнести её имя. Как я утаскиваю его тело куда-нибудь далеко отсюда, туда, где его никто и никогда не найдёт.

Но стоило этой мысли укорениться, как возникла проблема. Если я вмешаюсь или остановлю игру, это не будет считаться победой. И я не знал, что это будет значить для контракта.

Вернутся ли права автоматически к Завьеру? Останется ли она всё так же связана условиями? Сделает ли это положение дел ещё хуже?

Этой неопределённости хватало, чтобы удерживать меня на месте, даже когда каждый инстинкт во мне вопил о необходимости действовать. Поэтому вместо этого я заставил смертоносные мысли оставаться именно тем, чем они являлись, — мыслями, и не более того.

Хьюго теперь буквально сиял от самоуверенности; его ухмылка расползалась всё шире, пока он откидывался на спинку стула так, словно был чёртовым хозяином этого дома.

— У тебя почти ничего не осталось, — небрежно бросил он, указав на её тающую стопку. — Последний шанс сделать игру интересной.

Кара взглянула на свои карты, затем на фишки, прежде чем снова посмотреть на него. Выражение её лица сменилось неуверенным, почти встревоженным. Но под ним я почувствовал это — ровное, непоколебимое спокойствие.

И без колебаний она сдвинула всё вперёд.

— Ва-банк. Победитель забирает всё, и эта раздача станет последней, определив судьбу контракта, — произнесла она, и в её голосе прозвучало ровно столько неуверенности, чтобы заставить его поверить.

Но я чувствовал её. Я чувствовал правду за этой игрой на публику, и это было что угодно, только не страх. Даже несмотря на пульсировавшую в ней тихую уверенность, я приготовился. Если всё закончится плохо, я знал, что мне придётся вмешаться, и я мыслил недостаточно хладнокровно, чтобы пообещать, будто смогу удержать контроль. Поэтому мне оставалось лишь надеяться, что исходившая от неё уверенность принесёт свои плоды.

— Ну наконец-то, — практически взвизгнул Хьюго, и его глаза хищно сузились от азарта. — Давно пора было перестать тянуть кота за яйца.

Он сдвинул остаток своих фишек вперёд:

— Ва-банк.

Кара ответила не сразу. Она коротко, почти рассеянно кивнула, и на её лицо вернулось то самое нечитаемое спокойствие.

— Колл, — почти с нетерпением произнёс Хьюго, прежде чем вскрыть свои карты на столе.

Фулл-хаус.

При виде этих карт у меня всё оборвалось внутри, пока я пытался припомнить старшинство комбинаций, а взгляд метнулся к картам, всё ещё зажатым в руке Кары.

Хьюго откинулся на спинку стула, весь лучась самодовольством:

— Я же говорил, — начал он тем же наглым тоном. — Игра…

Прежде чем он успел закончить, Кара аккуратно выложила свои карты на стол, и, глядя на них, мой разум лихорадочно перебирал иерархию того, что бьёт что. Когда правильный порядок наконец всплыл в памяти и я снова посмотрел на её руку, облегчение затопило меня с головой.

Стрит-флеш.

Она победила. Она действительно победила.

Хьюго уставился на стол так, будто тот предал его лично, а его лицо перекосило от накатившего неверия.

— Это не… — начал он, повышая голос. — Нет. Это невозможно.

Кара откинулась на спинку стула, спокойная как никогда:

— Может, ты просто не так хорош, как о себе возомнил.

— Ты смухлевала!

Она тихо рассмеялась:

— Разве? Или тебя просто обыграли?

Его ладони с грохотом впечатались в стол, фишки и карты разлетелись во все стороны, когда он вскочил на ноги, выхватывая контракт из кармана:

— Ах ты мелкая…

Я не дал ему договорить, в мгновение ока встав между ними; моё терпение окончательно лопнуло, когда я перегородил ему дорогу, готовый убить этого ублюдка, если он не подчинится.

— Отдай ей контракт, — потребовал я тоном, не терпящим возражений. — Она победила тебя честно, и теперь контракт аннулирован. Таков был уговор, если помнишь. Скреплённый кровью.

Хьюго замешкался, и я увидел тот самый миг, когда до него дошло — осознание того, что он проиграл, рискнул и остался ни с чем, а с этим проигрышем контракт больше ничего не значил. У него не осталось никаких прав, и я был уверен, что он уже представлял, какие крупные неприятности ждут его у Завьера, и, честно говоря, так ему, блять, и надо!

Его пальцы разжались ровно настолько, чтобы Кара выхватила контракт из его рук, и прежде чем он успел отреагировать, она разорвала его пополам, затем снова и снова, пока он не превратился в обрывки, рассыпанные у её ног.

— Теперь я принадлежу только себе, а ты можешь пойти и сказать Завьеру, что это ты сел в лужу. — Ухмылка тронула её губы. — Я больше ему не принадлежу. Он не имеет права прикасаться ко мне и не имеет права меня контролировать. — Её взгляд ожесточился: — Я ему вообще больше не достанусь. А теперь убирайся к чёртовой матери из моего дома.

Я стоял там, готовый разорвать его на части, сделай он хоть одно неверное движение, пока каждый мой жестокий инстинкт рвался наружу. Но под всей этой яростью было нечто более сильное.

Гордость.

Потому что она пережила это. Она победила. И сделала это сама, по-своему.

И чёрт побери… я не думал, что в неё можно влюбиться ещё сильнее, чем я уже был влюблён.

17

.

Кар

а

Я смотрела, как он уходит, отслеживая каждый шаг, уводивший его из моего коттеджа и из моей жизни навсегда. В ту же секунду, как он скрылся из виду, я захлопнула дверь, и ноги почти сразу подкосились. Я осела на пол прямо посреди гостиной, окружённая остатками того, что едва не стало концом всего.

Грудь тяжело вздымалась, пока я пыталась вздохнуть. А затем хлынули слёзы.

— Я… — со сдавленным смешком выдавила я. — Я свободна.

Эти слова казались нереальными, словно стоило мне произнести их слишком громко, как что-то с грохотом вернётся и снова отберёт их у меня. Всхлип вырвался из груди, и я прижала ладонь ко рту, пока всё вокруг рушилось разом.

Годы страха, постоянной слежки, контроля и жизни взаперти — всё это просто… исчезло.

— Кара…

В следующую секунду рядом оказался Октавиус: он опустился передо мной на корточки, бережно положив руки мне на предплечья, словно не зная, как ко мне прикоснуться: — Ты в порядке?