Он это понимал. И я понял, что он понимает. И, кажется, она тоже.

— Ты права, — сказал Иль-Примо ровно. — Устав есть устав. Совет стоит вровень с Оком, и Око не выше вас. Я этого и не отменял. Слово Ока весит, как моё — а моё слово Совет вправе отвергнуть сообща, я это сам нынче сказал вслух. Так что никакой единоличной руки тут нет и быть не может. Око — глаз, чтобы видеть. Не кулак, чтобы бить. Бить ему нечем, покуда за ним стою я, а Совет держит устав. Всё честно, леди Сильвия. Всё в рамках старого права.

Он говорил это ей, а метил, я чувствовал, шире, чтобы успокоить тех, кого она растревожила, вернуть им ощущение, что их не обходят и власть их при них.

И меня заодно ставил на место между строк. Давал понять, где я оказался. Не над Советом, а вровень с ним, шестым среди шести, с одним только преимуществом — за спиной у меня стоял он сам, старый, серый, уставший, единственный, кто держал весь этот хрупкий порядок на своих плечах. Пока он жив, у меня есть вес. Не станет его — и я останусь один против пятерых, которым сегодня прищемили гордость, а печать Ока обернётся мишенью на груди.

Я стоял и складывал это всё в голове.

Выходило, что власти мне дали ровно столько, чтобы делать дело, и ни на палец больше, чтобы я не смог этой властью злоупотребить. Умно устроено. И тесно. Чтобы работать по-настоящему, чтобы за что-то ухватиться и сдвинуть, одной печати мало. Нужны свои люди, которых не отберут — Калёные, что старик мне сейчас позволил собрать. Они должны стать верными. Нужен Брок с его девятой ступенью за плечом, кстати говоря, то что он взял девятую в то каверне, было очень кстати. Девяток очень мало даже на острове. И нужна сила во мне самом, такая, чтобы со мной считались не из-за чужого имени за спиной, а из-за меня.

Камень за пазухой я вспомнил не случайно. Тридцать четыре процента. Дальше тянуть нельзя.

Брок у плеча переступил с ноги на ногу, и я услышал, как он тихо, себе под нос, проворчал что-то про змею в шёлковом платье.

Иль-Примо выпрямился в кресле, поглядел на меня и повёл рукой над плитой.

— По старому обычаю, — сказал он, — тому, кого призывают в Око, дают слово. Чтобы Совет услыхал из его уст, с чем он встаёт над делами острова. Говори, Кай. Тебя слушают.

Я вышел чуть вперёд, на край большой плиты и обвёл их всех взглядом. Сильвию с её гладким холодным лицом. Гора, набыченного в кресле. Октавио. Двоих в углу. Иль-Примо по центру. Я дал молчанию продержаться немного, чтобы собраться с мыслями и не частить.

— Я тут человек новый, — начал я. — Пришёл на остров чужаком, три дня назад, условно говоря, как сказала Леди — вы меня в глаза не видели. Своих дел у меня здесь не было и своей выгоды я не искал. Мне это важно сказать вам сразу, чтобы после не гадали, как я тут оказался и какие имею виды на это место. Никаких личных видов у меня не было и нет. С этого часа мои дела — дела Грандмастера. Его слово я буду нести, его глазом смотреть, и другого умысла у меня нет.

Я перевёл дух.

— С иными из вас у меня выходили тёрки. Из-за камня, что при мне. Из-за испытаний. Кто помнит — тот помнит. — Я поглядел на Гора, потом на Сильвию. — Так вот, я это оставляю в прошлом. Прямо тут, при вас. Мне с вами дело делать, а старые обиды делу помеха. Не стану их тащить за собой, прошу и вас о том же.

Гор хмыкнул в кресле, но смолчал.

— Скажу вам честно, как оно было, — продолжил я. — Меня это назначение застало врасплох. Я не шёл к нему, не метил, даже в мыслях не держал. Я сюда пришёл ковать. Сковал оружие против морского Лорда, сковал железо против того, кто ворочается под нами, и был готов уйти. Лодку сыскать и уйти, как только пролив откроется. А потом Иль-Примо позвал, и я остался. Не за золото — золото мне уже отсыпали, и хватит его с лихвой. Остался потому, что позвал человек, которого я уважаю.

Я помолчал.

— И вот что ещё держите в уме — тем оружием, что вышло из моих рук, убили Левиафана. Час назад он ещё выл в проливе, теперь его нет. Я стоял в этом самом зале и говорил, что сделаю это железо, и сделал. Слово своё держу. Кому надо будет иметь со мной дело — пусть знает это про меня наперёд.

Тон я переменил, заговорил жёстче.

— Годами я молод, тут не поспоришь. А повидал, может, поболе иного седого. Видел, как живёт простой люд в деревнях, где буханку хлеба на троих делят. Видел и то, как власть заведена в больших замках — как за парадной дверью душат, как за спасённую крепость платят стражей и петлёй. Меня самого этим когда-то отблагодарили, так что про изнанку я знаю. И намерения у меня всегда были одни — уберечь, подсобить, сделать что-то стоящее. От этих намерений я отступать не собираюсь. Скажу больше. Я и сам, покуда шёл сюда, засомневался было — а нужно ли всё это, может, разумнее просто идти своей дорогой и растить свою силу, ни за кого не отвечая. Засомневался. А потом понял, что не по мне это. Оттого и стою тут.

Я снова умолк, дольше на этот раз. В зале было тихо, только жаровни шипели.

— Я внимательно изучу всё, что даёт мне устав, — сказал я. — Каждое право и каждую обязанность. И следить буду твёрдо, чтобы обязанности эти исполнялись строго. Покуда я здесь и покуда за мной стоит Грандмастер, бардака вокруг не будет. Всё станет делаться во благо тех, кто на этом острове живёт, и во благо общей нашей заботы. Я не против друзей. Буду рад тем из вас, с кем сложится по-доброму. И к врагам готов, если у кого дойдёт до вражды. — Тут я задержал взгляд на Сильвии ровно столько, чтобы она поняла, что я запомнил её слова.

Сильвия смотрела на меня, и лицо её не дрогнуло.

— Скажу, отчего мне это место близко, — продолжил я. — Я вижу людей, насквозь порой вижу — кто чем дышит, что у кого на уме за гладким словом. Это со мной с малых лет. Долго было мне и проклятием, и даром разом, потому что видеть — оно тяжело, не всегда рад тому, что разглядишь. А теперь выходит, что этому есть применение доброе. Око для того и ставят, чтобы видело. Стало быть, я на своём месте.

Я обвёл их снова.

— И вот ещё что запомните — должность новую я принял, а главного своего дела не брошу. Я — кузнец, им и останусь. Считайте, что в Цитадели теперь одним мастером больше — таким, что готов встать к горну, когда понадобится работа, которую больше некому сделать. Понадобится железо — приходите. Скую.

Я почувствовал, как Брок за плечом переступил с ноги на ногу.

— И последнее, — сказал я. — Чтобы Совет зря не тревожился раньше срока. Тут говорили, будто Око — это наречённый преемник, будто я через год-другой сяду в это кресло и вы мне станете кланяться. Так вот, метить в Грандмастеры я не мечу. Нет у меня такой охоты. По крайней мере сейчас, пока я сам не пойму, надо оно мне вообще или нет. Я откликнулся на зов человека, которого чту, и только. — Я поглядел на Иль-Примо, потом опять на круг. — Грандмастер — не король, верно. И не дож. Но само слово это говорит, кто он таков — великий мастер. Про это стоит помнить всякому. Прислушиваться к нему, учиться у него, брать его опыт, пока есть у кого брать. Я вот намерен брать.

Перевёл дух и закончил тише:

— Грандмастер сказал — Око это глаз, чтобы видеть, и бить ему нечем. Так и есть. Только взглядом иной раз можно сделать больше, чем кулаком. Бывает, чтобы выиграть бой, и заносить руку не надо — довольно того, что тебя разглядели и поняли, что ты видишь. Я обязуюсь быть честным до конца. А честность требует твёрдости, иначе она пустая. Вот с этим я и вступаю в Око. Таковы мои намерения, и других у меня нет.

Я замолчал и отступил на шаг назад, к своим.

В зале держалась тишина. Я поглядел на лица и по ним понял, что речь воспринялась тяжело, каждому по-своему. Октавио щурился и что-то прикидывал. Гор глядел на меня с угрюмым любопытством, и в этом любопытстве было больше уважения, чем прежде. Двое в углу переглянулись, и на этот раз в переглядывании читалась опаска. Сильвия сидела прямо, неподвижно, и по тому, как замерли её сложенные руки, я догадался, что мои слова про то, что я вижу людей насквозь, она приняла на свой счёт и запомнила.