Он помолчал.

— А времена нынче тяжелее некуда. Война у порога, зверь под горой, и кругом, — он поглядел по кругу, и взгляд его прошёл по каждому, не задерживаясь, но и не минуя никого, — кругом дела, за которыми в одиночку не поспеть, оттого я призываю Око. И ставлю на это место его.

Костлявая рука поднялась и указала на меня.

— Кая. Мастера, что сковал оружие против морского Лорда и против того, кто ворочается в скале под нами. Того, кто делом доказал, что руки у него чистые, а голова светлая. Отныне он говорит и смотрит моим глазом. И слово его в делах острова весит, как моё.

По залу прошёл шорох — вдох, шевеление, чей-то короткий выдох сквозь зубы. Гор насупился ещё тяжелее. Сильвия глядела на меня в упор, и в неподвижном её лице ничего не читалось, и это было хуже открытого недовольства.

Иль-Примо переждал шорох.

— А при нём, — продолжил он, и рука сдвинулась на Брока, — поручителем встанет вот этот человек. Брок. Ветеран, охотник девятой ступени, из тех, кто нынче ночью не дал одержимому дойти до последних столбов Печати. Правая рука Ока. Его слово — продолжение слова Кая.

Он повернул голову к Броку.

— Ты ведь согласен, охотник?

Брок не спешил отвечать.

Выдержал паузу, обвёл взглядом весь полукруг, каждого по очереди, неторопливо, с той хитрой прищуркой, что появлялась у него, когда он чуял выгодное дело или хорошую драку. Потом усы его дрогнули, и он хмыкнул коротко и довольно, на весь притихший зал.

— А как тут откажешься? — сказал он.

Иль-Примо принял этот ответ спокойно, кивнул один раз и откинулся в кресле. Довольство прошло по его серому лицу, разгладило на миг тяжёлые складки у рта. Он выдержал паузу, дав ей повиснуть под сводом.

Совет заговорил снова вполголоса, наклоняясь друг к другу, роняя короткие слова уголком рта. Кто-то из дальнего края полукруга обронил соседу, что Око призывают от бессилия, что за этой должностью всегда стояла слабость сидящего в главном кресле. Другой отозвался ещё тише, и слов я не разобрал, но тон уловил — тот же самый, кислый, осторожный. Слова эти старались держать при себе, а базальт под сводом ловил их и возвращал, множил, разносил по кругу, и оттого шёпот, который должен был остаться между двумя, слышали все.

Я поглядел на Иль-Примо.

Он смотрел прямо перед собой, и по глазам его я понял, что он ловит каждое слово. Слышит про бессилие. Слышит про слабость. И сидит, не подавая виду, что серому лицу его это стоит немалого.

Брок придвинулся к моему плечу.

— Слыхал? — выдохнул он мне на ухо, едва шевеля губами. — Вот тебе и весь их порядок, парень. Старика при нём же самом обсуждают, будто его тут и нету. Не уважают совсем. У нас на Севере за такое перед вожаком язык бы укоротили в тот же час.

Я промолчал.

Иль-Примо переждал ещё немного — просто сидел и ждал, а когда заговорил, голос его переменился — из усталого, домашнего, каким он говорил со мной в кабинете, сделался жёстким.

— Вижу, кое-кому память отшибло, — сказал он. — Так я освежу.

Шёпот осёкся.

— Око Грандмастера — не милостыня и не игрушка, — продолжил старик, хриплый голос его пошёл по кругу ровно. — Это должность, что старше половины родов, сидящих сейчас в этих креслах. Её носил Ансельмо Каменнорукий при Грандмастере Дитрихе, когда остров едва не сгинул в Год Пепла, и Око тогда удержало Горны, покуда Грандмастер лежал в горячке. Её носила Вельда Тихая при Грандмастере Ольгерде, и это она вывела на чистую воду тех, кто торговал схемами с материком. Их имена высечены на плитах внизу, у Великих Горнов. Иные из вас по этим плитам каждый день ходят и голов не наклоняют.

Он повёл рукой над полукругом.

— Так вот, чтоб впредь никто под этой крышей не бормотал глупостей про слабость. Слушайте, что Око может, и запоминайте крепко, потому что это будет касаться каждого из вас лично.

Совет притих окончательно. Даже Гор, тяжёлый и набыченный, перестал ёрзать в кресле, уставившись на старика.

— Око надзирает за Советом, — сказал Иль-Примо. — За всеми вами. Оно вправе войти в любой цех, в любую мастерскую, к любому из Горнов, будь то бронники Гора или артефакты Сильвии, и спросить отчёта. И ему этот отчёт дадут, потому что за ним стою я. Око сидит в Совете и имеет там голос наравне с мастерами направлений. Око говорит в делах острова — в казне, в поставках, в том, кому какое место у Горнов держать, кому какой заказ вести, с кем острову торговать, а с кем нет. И слово Ока в этих делах — моё слово.

Сильвия шевельнулась в кресле. Гор набрал воздуха, будто хотел что-то сказать, но старик поднял костлявый палец, и великан промолчал.

— А теперь про то, что вам всего важнее, — сказал Иль-Примо. — Про то, как это слово отменить, коли оно вам поперёк горла встанет. Отменить его могут двое. Я сам — потому что Око говорит от меня, и я вправе своё слово взять назад. И вы — Совет, всем кругом, сообща. Но заметьте себе одно, и заметьте накрепко.

Он подался вперёд, и тени под глазами легли глубже.

— Ежели Совет отменяет слово Ока, Совет тем самым идёт против меня. Открыто. Потому что Око и есть я, мой глаз и мой голос. Отвергнуть его слово — то же, что отвергнуть моё. И это будет уже не тихий шепоток по углам, а прямой раскол — Совет против Грандмастера, при всех, под запись в хронику. Кто на такое пойдёт — пусть идёт с открытым забралом. А кто не готов встать против меня в лицо — тот пусть слово Ока чтит, как чтил бы моё.

Тишина в зале сделалась плотной. Я стоял на краю большой плиты и чувствовал, как эта тишина давит, и как давят взгляды Сильвии, Гора, Октавио, тех двоих в дальнем краю. Никто не возражал, но и покорности в лицах я не видел — понимал уже, что старик разом сделал меня и защищённым его именем, и мишенью для всех, кому это имя стояло костью в горле.

Иль-Примо откинулся назад и заговорил ровнее.

— И вот ещё что для вашей памяти, — сказал он. — Раз уж вы забыли. Из Ока чаще всего и выходили те, кто садился после в это самое кресло. Лучшие Грандмастеры Иль-Ферро начинали с того, что были чьим-то глазом. Дитрих, Ольгерд, Марта Железная — все они прежде носили эту печать. Так повелось, потому что Око видит остров целиком, а не свой один цех, и учится держать в руках больше, чем молот. Помяните это, глядя на человека, что стоит сейчас перед вами.

Он перевёл взгляд на меня, и я увидел, что для него эти слова — не пустой звук, что он и вправду видит меня на этом месте когда-нибудь.

— А теперь к делу, ради которого всё и затеяно, — сказал старик. — Первое поручение Оку и его поручителю. Слушайте, чтоб после недомолвок не было.

Он поднял руку и стал загибать корявые пальцы.

— Ядро морского Лорда. Его сейчас тащат из туши в проливе, под огнём альдорийских вымпелов, и когда вытащат — его надо доставить на остров целым и схоронить надёжно. За это отвечает Око. Чтоб на всём пути, от воды до Цитадели, за ядром был пригляд, и чтоб оно не сгинуло по дороге, не ушло не туда и не оказалось вдруг в чужих руках. — Он загнул второй палец. — Оружие, что сковал этот мастер против того, кто ворочается под нами. Два болта уже унесли снаряжать. Око проследит, чтоб их пустили в дело как надо, по цели, а не растратили попусту и не подменили. Чтоб Спящий уснул, а не вырвался нам на головы оттого, что кто-то дрогнул или схитрил.

Он опустил руку.

— На это Оку даётся право, какого прежде у мастеров не было. Око может призвать людей из гвардии Цитадели — столько, сколько нужно для дела, и собрать из них свой отряд под свою руку. Отряд этот будет при Оке, покуда идут нынешние дела, и слушать будет Око и его поручителя, а не кого-то из вас.

Иль-Примо поглядел на меня.

— Назови его, отряд этот, — сказал он. — Всякая сила на этом острове носит имя. Как назовёшь свою?

Я не ждал такого вопроса и не готовил ответа. Постоял, покрутил в голове. В зале было тихо — все ждали, Брок у плеча чуть повернул ко мне голову.

Мне не нужно ничего громкого. Люди, что пойдут за ядром и встанут у оружия, будут делать простую тяжёлую работу — стеречь, тащить, не спать ночами, держать в целости то, от чего зависит остров. Я подумал про Горны, про то, что здесь всё держится на калёном железе, и слово пришло само.