Не про меня всё это, подумал я следом..

— Первым делом, — сказал я вслух, отгоняя это, — я хочу выйти из Цитадели. Не по мне тут, за стенами. Давит. Мне лучше там, где воля, где выйти можно, куда захочешь, пусть даже там кто-то ждёт с ножом. Всё лучше, чем в каменном мешке под постоянным надзором.

Эйра кивнула, и лицо у неё собралось.

— Деньги теперь большие, — сказала она. — Главное, чтоб про них не узнали те, кому охота их прибрать. С такими деньгами ходить надо с оглядкой. Не выставлять. Продумать наперёд, куда шагнём, чтоб не влипнуть, — где остановимся, кому покажемся, кому нет.

Я поглядел на неё с удивлением. Не ждал от неё такого расчёта, такой холодной ясности после всего, что было за ночь.

— Права, — сказал я.

Я и сам об этом думал, пока она говорила.

Девяносто с лишним золотых за пазухой. Целое состояние, которого хватило бы, чтоб жить безбедно всю жизнь, и оно же было петлёй на шее, потому что стоит кому узнать — не важно, головорезу какому, практику, что оголодал по чужому добру, или просто человеку с гнильцой внутри, — и на меня начнётся охота почище той, что вели альдорийцы за болтами. В прошлый раз, когда меня обкладывали у кузни, рядом оказался Лейв, а до того с любой бедой помогал управиться Брок. А ведь могло выйти иначе. Мог я остаться один, с мешком золота, против того, кто сильнее.

И снова всплыла та мысль, что не давала мне покоя всё это время.

Надо становиться сильнее.

Настолько, чтоб никакой охотник до чужого золота, никакой практик высших ступеней не мог мне навредить, чтоб я любому мог дать отпор, встать против самого крепкого. До той поры хорошо бы держать под боком того, кто сам чего-то стоит. Своего человека, что прикроет спину, покуда я дорасту. Такого, как Брок. И кто, если не он, на это сгодился бы. Я подумал о старом волке, о том, где он теперь, жив ли, цел ли после охоты на восточном склоне, и в груди зашевелилась тревога, которую я загнал поглубже.

— Ты чего? — Эйра вырвала из мыслей. — Ушёл куда-то.

Я усмехнулся.

— Да вот про то самое, о чём ты сказала. Про дальнейшие шаги. — Я развёл руками. — Все эти дни у меня перед глазами только работа стояла. Болты, руны, флюс. А теперь их нет и как будто дыра образовалась. Пустота. И её чем-то заполнить хочется. Планами какими-то, шагами. Чтоб понять, как жить теперь.

— И что надумал? — Она чуть подалась вперёд, обхватив колени.

Я собрал мысли, прежде чем ответить.

— Сперва, — сказал я, — надо убедиться, что с Сольфаром выйдет. Что зверь не пойдёт из горы на город нас топтать. Пока это не решится, никуда мы не денемся, тут судьба острова на волоске. — Я поглядел на болты, тёмные на доске. — А коли сработает и это железо, как первое сработало, тогда надо место, где жить. На время. Пока не поймем, как с острова выбраться, потому что дальше в этом котле вариться желания у меня нет.

Она поглядела на меня, и что-то смягчилось у неё в лице.

— А ещё, — продолжил я, — можно дом снять. Крепкий, хороший. В городе всегда найдется, кто такие сдаёт купцам, мастерам заезжим. Дома добротные, каменные, с крепкими ставнями. Возьму такой, поставлю защитные руны на дверях и окнах, на всякий случай, и будем сидеть тихо, пока лодка не найдется. И камень я всё это время впитывать буду. Дальше тянуть с ним нельзя.

Эйра слушала, кивала, и я видел, что она прикидывает вместе со мной и взвешивает.

— Что скажешь, если снять дом на всех? Для тебя, для меня. Ульф тоже с нами, дадим ему комнату на первом этаже, ему так спокойнее, он высоты не любит. А сами…

Я запнулся. Сглотнул. Слова застряли, и я сказал их через силу.

— А сами возьмём комнату. Одну. С большой кроватью.

Эйра вспыхнула вся разом, до корней волос, и я увидел, как она заволновалась, как рука её дёрнулась к запястью, к старому ожогу.

— Хотя… — заторопился я, — можем и порознь. Первое время. Пока привыкнем друг к другу, пока…

— Нет, — сказала Эйра твёрдо, хоть голос у неё и подрагивал.

— Ты сказал, что любишь. И я сказала. — Она перевела дух, глянула искоса на Ульфа. — Чего теперь порознь.

Ульф в углу слушал, весь расплывшись в улыбке, и щёки у великана горели не хуже, чем у Эйры. Он прижал к себе Пыха, вернувшегося к нему на колени, и переводил счастливый взгляд с меня на неё и обратно.

Эйра снова поглядела на меня.

— Я… — начала она и осеклась. — Я за. Чтоб вместе.

Сердце застучало чаще, и я поймал себя на том, что гляжу на её льняные пряди, выбившиеся из-под ремешка, на серые глаза, на веснушки, проступившие на скулах, и что она, вся потная, чумазая от окалины и вымотанная до предела, кажется мне сейчас до того красивой, что дышать трудно.

Чтоб сбить это и не ляпнуть лишнего с колотящимся сердцем, я заговорил снова, торопливо:

— А можно и у Арно осесть. Оно бы и лучше даже. Не то чтоб денег на дом жалко, ты пойми. Просто чтоб старик при нас был, чтоб ты рядом с ним побыла, пока не уехали, пока время есть. И кузня под боком. — Я перевёл дыхание. — Да и незаметнее так. Нам сейчас тихо надо сидеть. Деньгами не сорить, не выказывать, как разжились. Снимешь хоромы, поставишь охрану, руны развесишь — люди сразу поймут, что у тебя завелось. А поживём у старого ворчуна, как жили, — и никому в голову не придёт, что у беглого кузнеца за пазухой баронство лежит. Для нашей безопасности так лучше будет.

Минут через десять во дворе снова застучали шаги, много шагов, и я поднялся с табурета, тронув Эйру за плечо, чтобы встала тоже. Ульф в углу закряхтел, сгрёб Пыха в ладонь и встал, привалившись к стене.

Под арку вошёл мастер Октавио, высокий, сухой, с лицом, что собиралось в глубокие борозды у глаз, когда он щурился, а за ним — двое или трое чиновников Гильдии державшихся позади. Октавио прошёл под навес неспешно и размеренно, остановился у верстака, склонившись над двумя болтами.

— Стало быть, готово, — сказал он, ведя длинным пальцем над упором, не касаясь металла.

— Всё, как обговаривали, — ответил я. — Два болта. Только конструкцию малость поменял. Поставил конус под поясок, чтоб при ударе о броню шляпку не сшибло и руны в целости дошли до узла.

Октавио наклонился ниже, разглядывая скос упора, пожевал губами.

— Вижу, — проговорил он веско. — Чисто выведено.

Я обошёл верстак, встал напротив.

— Что с оружием алхимика? — спросил я. — С Алексовым. Он всё-таки сделал своё?

— Сделал. — Октавио выпрямился, потёр запястье. — Он своё довёл до конца раньше твоего. Лежит наготове, снаряжают уже под него охотников. — Он глянул на болты. — А это твоё очень кстати придётся. Первым в дело пойдёт оно.

— Хорошо, — сказал я.

Октавио кивнул своим людям, и те шагнули к верстаку, разворачивая промасленное сукно, и один потянулся к первому болту.

Я положил ладонь поверх обоих, придавив к доске, и сделал это резче, чем хотел.

— Про оплату бы обсудить, — сказал я. — Прежде чем возьмете и унесете.

Люди Октавио замерли, поглядели на своего мастера. Октавио поднял на меня зоркие глаза, и в них ничего не дрогнуло.

— Иль-Примо ясно сказал, кузнец, — проговорил он ровно. — Плата будет, и будет достойная. Хочешь — я сейчас же сведу тебя с ним и с казначеем, там всё и решите, до последней монеты. — Он выдержал паузу. — А железо забрать надо сейчас. Времени нет вовсе. Зверь почти вышел из камня, гора ходит ходуном, и всякое промедление нам смерти подобно.

Я поглядел на Эйру.

У неё в лице стояло то же, что было во мне, — сомнение, которому я не мог подобрать причины и которое сидело под ложечкой с той минуты, как ушёл Вальмонте.

— Ладно, — сказал я наконец, не убирая руки с болтов. — Ладно. Только встречу с Иль-Примо мне сейчас. Прямо сейчас.

Октавио прищурился, и борозды у его глаз сошлись глубже.

— Дам распоряжение немедля, — сказал он и качнул головой чиновнику, что стоял ближе.

Я снял ладонь с металла. Люди Гильдии тут же взяли болты, обернули каждый сукном, уложили в короб, переложили ветошью, чтобы не бились друг о друга, и понесли к арке. Октавио пошёл следом, бросив мне через плечо, что за мной пришлют, и вскоре двор опустел, остались только мы трое да Пых, притихший на руке у Ульфа.