— Андро! — обращается ко мне Брайко. — Давай закурим!

Ну да, мы же не курили с обеда! Как по команде, курильщики лезут в карманы, выворачивают их... и замолкают, смущенные: нет даже окурков! Как так? И мы обращаем свои взгляды к бай Горану, чьи карманы бездонны. Но тот только улыбается. Красный свет, падающий из дверцы печки, придает ему насмешливый вид.

— Нет и у меня.

Это не похоже на решительный отказ, он хочет нас помучить. Но прежде чем мы начинаем его просить, он сражает нас:

— Тоже мне курильщики! Ни один не подумает о табачке!

Мы умолкаем. В спешке мы забыли табак в землянке. А когда его нет, курить хочется нестерпимо.

Но у бай Горана золотое сердце:

— Вот вам связка, нарежьте себе! Или вам еще и нарезать, дармоеды?

Вот радость... Когда полицейские стали обстреливать нас со всех сторон, бай Горан бросился в землянку. Сейчас, как бы опасаясь, что ему влетит от Велко, ярого врага курильщиков, за то, что рисковал жизнью из-за ерунды, он подводит политическую базу:

— А как же, не оставлять же столько табака мерзким гадам.

— Сколько труда понапрасну... — начинает Гошо, вспомнив, как мы строили землянку, но Алексий вспыхивает:

— Да ладно тебе! Мне вот продуктов жалко, целый склад!

— А жизни тебе не жалко? — спрашиваю я. — Очень уж быстро ты забыл...

— Да разве этим простофилям меня...

— Не кипятись! — вступает в разговор Стефчо. — Ко всему мы должны привыкнуть. Подумаешь, важность, еда! Еду мы раздобудем. Маневренность — вот в чем залог нашего успеха!

Мне показалось, что он имел в виду не только маневренность в буквальном смысле слова, но и гибкость ума и чувств.

Мокрую майку я надел поверх рубашки — пусть сохнет, а когда намокнет рубашка, я их поменяю. Чудесный метод сушки.

Руководство удалилось, чтобы решить, куда двигаться дальше. Мы, в сущности, возобновили спор, который начали сразу после боя. Стефчо выдвинул смелое соблазнительное предложение: спуститься к Лопяну. Полицейские могут возвращаться только одним путем — по узкому, глубокому ущелью, мы им устроим такую засаду, что всех или перебьем, или переловим по одному. Хорошо, может быть, нам это и удастся, но успеем ли мы вовремя отступить? Не пройдет и суток, как там окажутся несметные полчища! Мы не имеем права обрекать чету на гибель! Комиссар Велко, пловдивчанин, обещал нам помощь революционного «Кючюк Парижа»^[104], если мы переберемся в Родопы. Хорошо, а как мы доберемся до Пловдива? Следы на снегу нас выдадут, войска преградят нам путь, да и местность незнакомая... Принят был самый разумный вариант: спуститься в район Пирдопа и через Коце связаться с отрядом имени Георгия Бенковского.

Позже мы досадовали, что не послушались Стефчо: полицейские и в самом деле спускались к Лопяну совсем деморализованные, многих из них можно было там прикончить. И все-таки эти девятнадцать бачокировцев были нужны отряду. То, что они совершили позже, было намного важнее.

На следующий день, получив подкрепления, полицейские устремились к нашей землянке. Описание захваченных трофеев и хвастливо, и педантично: кроме библиотеки и двух номеров газеты «Четник» они захватили пишущую машинку, кухонную плиту, мешочек с тряпьем, три овечьи шкуры, медный котел, тарелки, кружки, кастрюлю, цинковое ведро, поношенную одежду, сапожный и столярный инструмент, лопаты, кирки, топоры, пилы, аптечку, много бланков удостоверений личности и печать со штемпельной подушкой сеславской общины, продовольственные карточки, разные листовки, дактилоскопический ящичек, тетрадки с «коммунистическими записками», воззвания к болгарским полицейским, разные мелочи. И — здесь я просто озадачен — «одно человеческое сердце...». Что это? Книга? Рисунок? Не помню, не преподавал ли нам Коце анатомию? Поди разбери, что о имели в виду!

Одно только не сказано в донесении: когда они приблизились, наш приемник еще работал. Они залегли, долго кричали, стреляли, в конце концов какие-то храбрецы подползли, бросили гранаты...

А почему мы не взяли приемник с собой? Почему оставили продукты, книги, инструменты? Не помешало ли нам опьянение победой? Или мы так спешили?

Не везло фашистам в тот день. Теперь мы знаем: тогда же далеко в Греции сформировался болгарский батальон имени Христо Ботева и начал свой долгий путь к нам.

Вообще-то фашистам не везло не только в тот день...

Путь вниз был легким. Мы шли по шоссе, безлюдному ночью. Через час-другой спустились в поле. Снега не было. Пахло промерзшей землей.

Тишина, даже собаки нас не слышат. Мы огибаем село Цырквище, которое со своими пятьюдесятью домами стережет перевал, потом — Златицу и выходим на Старую дорогу. В этих краях чета впервые.

Тишина оглушает меня, я едва передвигаю натруженные ноги. Мы с Мустафой идем в дозоре. В пятидесяти шагах за нами на невспаханной стерне темнеют бесшумные, покачивающиеся тени. Голова у меня буквально раскалывается, я охвачен одним желанием: спать!

Справа трепещут огоньки Пирдопа. Меня обдает чем-то родным. В этих местах, таких знакомых со времен босоногого детства, я всегда чувствую себя уверенно, ведь здесь я знаю каждый куст и овраг. Знаю, что они готовы укрыть меня.

Вот совсем близко, под Белым колодцем, наше поле. Хотелось мне свернуть в сторону, посидеть немного на поросшем терном склоне. Может, я увижу маму, мы поговорим? Может, она поплачет, прижав к груди мою голову, а я ничего не смогу ей сказать... Нет, что будет делать мама в поле в эту зимнюю ночь? Лучше мне зайти домой, пятнадцать минут — и я там. Тепло, пахнет свежим хлебом и чабером. Я выжил, мама. Как ты мне нужна теперь...

— Чего ты не заглянешь домой? — прервал мои мысли Мустафа.

Я не могу ответить ему сразу.

— Заглянешь, а тебя там схватят!

И мы оба невесело смеемся.

Мустафа прав. Сегодня родной мой дом далек, так далек! Ночь и горы — вот наш дом.

ПЯТНАДЦАТЬ ДНЕЙ ОДИН НА ОДИН СО СМЕРТЬЮ

— Ты ведь помнишь, как мы расстались у землянки?

— Нет, Цоньо, не помню, я ведь был тогда в Пирдопском крае.

— Ах да, верно... Я тебе расскажу в двух словах, чтобы ты имел представление. Мы прошли около Рибарицы, сделали дневку в овчарне у Лопяна. Вечером нас повел худощавый подвижной парень по имени Вутьо, измотал он нас вконец, только около полуночи мы немного отдохнули. Потом мы опять шли напрямик, без дорог, без тропинок; прежде чем перейти шоссе и Малый Искыр, мы залегали, выжидая удобного момента. Под конец мы плюхнулись без сил на какой-то полянке. К нам подошел незнакомый человек, рослый и сильный. Теперь он известен, но и тогда его многие знали в том краю — это был Матьо Воденичаров. Он принес хлеба, сдобного, чудесного, знаешь какой хлеб пекут мельники, и осенней брынзы. Мы цепочкой последовали за ним. Уже начинало светать, громыхали телеги. Мы перескакивали через низкие заборы, окружавшие сады, перешли вброд какую-то речку и попали в широкий двор. «Ребята, иси Лондр, экуте: тут э фини»^[105]. Здесь обоснуемся» — так бай Михал возвестил, что странствиям нашим пришел конец, мы уже на базе.

— Нас принимал хозяин, Цако Гергов, брат бай Матьо от другого брака его отца. Ему около шестидесяти, он в широких крестьянских шароварах, белых онучах, на одно плечо наброшен овчинный полушубок. Цако улыбается, несколько растерянный приходом десяти вооруженных человек, он дал согласие и не откажется от него, но чтобы так... вдруг. Рука, которой он поглаживает отвисшие седые усы, чуть заметно дрожит — а ведь это крепкая трудовая рука.

Разместили всех в старом доме — большая комната, на печи мешки с кукурузой, ячменем.

Длинной вереницей потянулись дни. Мы чувствовали себя как в клетке — это тебе не горный простор. Кто читал, кто чистил оружие. Соня и Бойка чинили одежду. Решили изучать стенографию, воодушевившись идеей, поданной Коце, комиссаром четы, который и начал давать уроки. Занимались очень усердно. И вдруг... Средь бела дня, рассказывает Цоньо, и голос его дрожит, неожиданно приходит бай Матьо. Он старался казаться спокойным, но видно было, что чем-то встревожен. Бай Михал и Коце вышли с ним в сени.