В связи с бегством проводится следствие, виновные будут отданы под суд».

Кажется, все ясно? Нет, скорее наоборот, все как в тумане.

Гешев лично проводит расследование. Кроме всего прочего выявляется, что между полицейскими в форме и агентами в штатском существует конфликт. Вполне естественно, что областной полицейский начальник представляет своего человека, Тодорова, героем. Но послушаем дальше.

Первый агент. «...Полицейские говорили, что некоторые из командиров убежали первыми».

Второй агент. «Тодоров убежал, а вслед за ним побежали и его полицейские...»

Третий агент. «...Если бы Тодоров и другие не сбежали, все было бы по-другому».

Мы быстро поднимались в гору.

Ликование кончилось, осталась только тихая, согревавшая нас радость оттого, что мы живы. Но тревога уже омрачала ее. Смех, который удавалось вызывать Данчо и бай Горану, быстро умолкал. Мы шли в безлюдные зимние Балканы без продуктов, потеряв связь с товарищами из Этрополя и Лопяна, будущее наше представлялось нам неопределенным, более того — опасным!

Когда над нашими головами засвистели пули, нам казалось, что трудно избежать смерти. Теперь же, когда мы столкнулись с неизвестностью, оставшееся позади представлялось нам легким делом.

Мы шли, погрузившись в свои мысли.

Совсем не хотелось думать о том, что будет завтра, — к черту, нам уже не один раз приходилось тяжело. Я думал о бое... Как мы смогли обратить в бегство стольких полицейских (потом я узнал, их было свыше двухсот пятидесяти), значительно лучше вооруженных, одетых, сытых? Комиссар говорит: «У нас есть то, чего не хватает врагу: мы боремся за свободу родины, за счастье народа». Пишу эти слова и испытываю неловкость — они звучат несколько высокопарно. Сегодня я чувствую всю их простоту и силу. Когда мы спросили тех, на Гылыбце: «Почему вы сдаетесь?», они совершенно серьезно ответили: «А чего драться за девяносто левов в день?» Но они так же дрались бы и в том случае, если бы им давали и по триста девяносто левов. Когда наемник был хорошим солдатом?

В лесу зимний день еще более короток, в горах наверняка было еще светло, а здесь уже смеркалось — стоял плотный туман, а кроны деревьев закрывали небо. Поднялся ветер, с буков посыпался снег. Мы прятали лица в воротники, но ледяная пыль добиралась до тела.

Лес кончился, и ветер обрушился на нас с неожиданной силой. Здесь, на открытом месте, он свирепствовал: поднимал снег густой пеленой, стегал нас по лицу, будто мокрым полотном, свистел в ушах. Не ветер, а разъяренная река, прорвавшая плотину. Скорчившиеся, окоченевшие, оглушенные, мы с трудом шли навстречу ветру. Стоит открыть рот, как ветер врывается в легкие, кашель разрывает тебя. Сожмешь губы и дышишь учащенно, коротко, но потом не выдержишь и взорвешься кашлем до посинения. Перед глазами у тебя мелькает одно лицо, другое, и вдруг тебе покажется, что нет земли, нет леса, нет неба — есть только этот бой, бесконечный бой.

Ураган налетает волнами. Он вдруг затихает, и ты по инерции валишься вперед. Позволить себе чуть-чуть расслабиться — и вот уже, ушибленный, ползешь по глубокой целине на четвереньках. Но стоит подумать, что ты можешь отстать от товарищей, как ужас начинает подгонять тебя с неожиданной силой.

И ты идешь безучастный, привыкший уже к бешеному ветру, хлещущему по лицу, к оглушительному реву, к боли в теле —и не помнишь, когда это началось, и не знаешь, кончится ли... В землянке светло, печка весело гудит, ох как тепло, как сладко засыпать... Бай Горан встряхивает меня, я поднимаюсь испуганный, он кричит, как будто между нами расстояние в километр; может, мы сбились с пути? Сбились с пути? Да это же настоящая смерть! Я окликаю Брайко, тот долго не реагирует, я кричу ему в ухо, в конце концов он встает и устремляется вперед...

Ноги уже заплетаются, идти все труднее, но мы уже перевалили через хребет. Снежный хаос становится прозрачным, один за другим мы выходим из него, ветер затихает. Мы невольно ускоряем шаги, спешим к лесу, который виднеется под нами.

Бросаемся на снег обессиленные, измученные. Никто ничего не говорит. Только усталыми взглядами благодарим мы Караджу. Это он чудом вывел нас. Откуда у этого добруджанца такое невероятное чувство гор? А он уже ворчит: «Косточки все ломит, ручки-ножки болят...»

Мы потные, обледенелые, того и гляди, замерзнем. Стефчо отдает приказ, и люди, только что неподвижно лежавшие на снегу, выстраиваются в колонну.

Ветер уже не так страшен, но ноги заплетаются, кто-то падает, некоторые пытаются укрыться в кустарнике. Колонна распадается, мы ждем отставших, нервы не выдерживают.

Хуже всего обстоит дело с Колкой, у него большой размер обуви. Мы проводили специальные операции, выбирали полицейских покрупнее — ни у кого не оказывалось обуви подходящего для Колки размера. Он ходит в цырвулях, целых только сверху, в подъеме, где остался кусок кожи. Колка все время поскальзывается, протянешь ему винтовку, а он тянет за собой и тебя, распластавшись во весь свой большой рост. Ноги его сбиты в кровь. Орлин отдает ему целые носки, но Колка не хочет задерживать движение колонны и каждый раз с горечью повторяет:

— Идите, идите, я вас догоню. Оставьте меня!

Подходит Стефчо и, услыхав слова Колки, взрывается:

— Ты пойдешь вместе со всеми! Пойдешь, или я тебя пристрелю! Из-за тебя могут погибнуть все!

Колка не сердится на него. Ну разве Стефчо пристрелит? Скорее, он потащит его на собственной спине. Но теперь во имя спасения Стефчо должен подбадривать, а если нужно, то и угрожать. А когда мы придем в надежное место, он сядет рядом с Колкой, положит ему на плечо руку и скажет:

— Это тебя я хотел пристрелить, а? Фашистов, что ли, мало? Давай-ка, братец, «Сулико»!..

Бывают строгие, политически устойчивые, хорошо подготовленные командиры, но не всегда они оказываются самыми лучшими. Хорошо, когда партизанский командир владеет военным искусством, но не менее важно для него нечто более простое: способность понимать людей, любить их и быть любимым ими. Совсем недавно каждый сражался с сознанием того, что дерется он за великое дело и за что-то свое, каждый был сам себе командир. Но я видел, как люди шли за Стефчо в атаку — не за каждым бы они так пошли. Это было единственное, что командир мог дать таким бойцам. Большего и не нужно было.

Всегда улыбающемуся, отпускающему шутки Стефчо, может, и следовало бы быть более строгим, некоторых его доброта распускала, но большинство все же добросовестно выполняли все, что он требовал. Он любит простые слова, о врагах говорит со спокойным пренебрежением, но в его словах ни тени легкомысленности. Его внутренняя уверенность исключает и намек на высокомерие, а какое воздействие она оказывает!..

Уже в полной темноте подходим мы к будке путевого сторожа, расположенной там, где дорога Этрополь — Златица переваливает через горный хребет. Велко и Караджа провели разведку — все спокойно. Ого, есть и сухие дрова!

Мы все устали и окоченели, но первая забота — о винтовке. Пальцы не гнутся, металл обжигает, затворы замерзли.

Наверное, странно мы выглядим со стороны: одни часто-часто подпрыгивают, другие трут уши — кусочки льда, третьи обнимают печку, да так, что не оторвать. И по мере того как кровь постепенно начинает циркулировать в ногах и руках, люди оживляются. Стоящий на посту стучит, чтобы мы не кричали. Караджа успокаивает его:

— Э, братец, да кто еще придет в такую ночь, кроме лесовиков?

Во время боя ты видишь врага перед собой и некоторых товарищей рядом. Ты не можешь взглядом охватить всю картину боя, понять весь его смысл. Тебя ведет одно чувство, одно стремление: выстоять. Только в спокойные часы ты думаешь о значении выигранного боя, о великой борьбе, в которой этот бой — всего лишь эпизод. Все это будет потом. А сейчас как мало нам нужно для счастья: раскалившаяся докрасна печка, кусок хлеба, очень небольшой, потому что не известно, когда мы достанем хлеба еще.