Вопросы, взаимная информация, последние новости. Потом задачи: подрывать поезда, уничтожать немецкие военные склады, истреблять гитлеровцев...

— Эх, где они, где они?.. Так мы здесь все и проспим! — вздохнул кто-то в темноте.

Просто анекдот: этот человек, высказав искреннее сожаление, что таких объектов у нас нет, сам того не понимая, вернул меня к реальности. Уж я ли не знал этот край? Был у меня и опыт. Я понимал, что пустые разговоры обескураживают людей. И какой черт дернул меня вести эту агитацию? То ли я устал, то ли у меня было плохое настроение...

Хорошо, что было темно и никто не видел, что я покраснел, как пион. Когда речь зашла о конкретных делах, оказалось, что кое-что сделать все-таки можно. Женская делегация может отправиться к старосте или даже в комиссариат в Пирдоп и потребовать увеличения пайков. А если написать и распространить листовки против реквизиций, против отправки наших войск в Югославию, Грецию и Россию? А горит ли шерсть? Горит. Почему же не поджечь ту, что собрана для гитлеровцев? В селе есть левые «земледельцы», их можно вовлечь в Отечественный фронт. Продукты, деньги, одежду, оружие — все это собирать как для партизан, так и для боевых вооруженных групп. Найти еще ятаков. Готовить молодежь, коммунистов, всех честных, смелых людей к тому, чтобы этой весной они вступили в отряд.

— Э, вон сколько, оказывается, дел! Было бы желание, — отозвался тот же самый голос.

— Только одних разговоров мало, нужно взяться как следует! — пробасил другой.

Я был уверен: эти люди возьмутся за дело как следует...

Бай Сандо идет впереди, разведует обстановку. Я знаю: молчание для него — труд не малый, но бай Сандо понимает — так нужно.

Вот и Радославово. Мы легонько постучали в ворота одного дома, прислушались... Этот дом тоже расположен очень удобно — на опушке леса, протянувшегося в сторону Челопеча. Выше него находилась лишь одна изба. Бай Сандо постучал в окно, подождал, потом постучал два раза, нетерпеливо. Послышался кашель, характерный для курильщика.

— Эй, Сандо, это ты? — Дверь открылась. — Входите, входите!

Через сени, между связками кукурузы, лука и перца, мы прошли в дом. С кровати в темноте поднялась жена хозяина, надевая через голову платье. Когда зажгли лампу, она схватила меня за рукав:

— Послушай, это ты был в тот день в селе? Когда я вам крикнула: «Бегите, идет полиция!»

— Я! — Меня обрадовало, что эта смелая крестьянка оказалась женой ятака.

— Хорошие вы мои! Никто тогда не пострадал?

— Нет.

— Пана, усади людей и угости, — волнуясь, проговорил бай Иван.

Мы уже привыкли к той тревожной возбужденности, которая охватывала людей при первой встрече с нами, и пытались смягчить напряжение шутками.

Широкая деревянная кровать, плита, маленький комод, окошко с железными прутьями. На круглом низком обеденном столе вскоре появились пышный белый хлеб, сыр, свиное сало, моченые и соленые овощи. И бутылка с ракией.

Бай Сандо поднял маленький стаканчик со словами:

— Ну, будем здоровы! Здоровье дороже всего, и чтоб работа наша шла!

Он «уважал» эту жидкость, как сказал бы Захарий Стоянов. Однако когда и я поддержал тост, предложенный хозяином, Стоянчо сделал большие глаза. Тогда я объяснил ему, что в наших краях гость может ничего не есть, но отказаться от предложенной хозяином ракии нельзя. Стоянчо в знак уважения к хозяину тоже поднял свой стаканчик.

— А вы, дорогие хозяева, в следующий раз ракию и вино не предлагайте! — наставительно сказал я.

— Так ведь самую малость, для аппетита! — ответил бай Иван.

— Да они ведь и капли в рот не берут! — кивнул в нашу сторону бай Сандо.

— Это почему же?

— Потому что у нас и без того аппетит в порядке, — ответил Стоянчо.

После того как мы перекусили, бай Сандо ушел, а хозяин стал устраивать нас на ночлег. Конечно, и здесь не обошлось без споров: зачем, мол, вам спать в сене. Однако партизанский закон был уважен. Мы договорились, что ранним утром бай Иван отправится в Пирдоп к своему знакомому Николе Евтимову, или, как мы его звали, бай Кольо.

После полудня из Пирдопа пришел Харитон Орозов, встревоженный и чем-то опечаленный. Увидев меня на сеновале, радостно закричал:

— Гошо!

— Здравствуй! Меня зовут Андро.

Он крепко обнял меня. Мы были не только соседями, но даже дальними родственниками.

— Гошо, живой?

— А ты как думаешь? Только запомни: меня зовут Андро. Ладно? Называй меня только Андро.

— Хорошо, Андро... Эх, Гошо, разве я думал, что увижу тебя? Что только о тебе не говорят!

— Пусть говорят. Как наши? Как мама?

Харитон никак не мог прийти в себя и никак не мог привыкнуть к моему новому имени. Какой там Андро, когда с детства знал меня как Гошо?..

Он пришел от бай Кольо, чтобы уточнить, кто ищет связь с околийским комитетом.

Мы пришли сюда не молиться. Здесь давно никто не молится, только овцы теперь оставляют свое подаяние — зернистое, твердое, поэтому, прежде чем сесть, приходится сначала хорошенько осмотреться. Нет ни икон, ни фресок. В монастыре, возвышавшемся над селом, тихо. Только снаружи гудит сухой ветер.

Стоянчо ведет их к вербняку.

Их четверо. Двое из них грузно опираются на палки. Их освещает пламя небольшого костра из щепок и стеблей кукурузы. Состарилась партийная группа. (Стоила Станчева и Петра Шентова найти не удалось, но и они были в таком же возрасте.) Можно ли вести этих людей в горы? Вряд ли, разве только бай Ивана... Я пишу эти строки и стараюсь припомнить, какими были тогда теперешние старики... Нет, тогда они не были старыми, просто, изможденные работой, такими выглядели...

Я прикрыл свой пистолет, чтобы не подумали, что молокосос хвастает. С молодежью мне всегда было легче. Позже люди будут говорить: как это тебе удавалось со стариками быть стариком, а с молодежью — юношей. Меня это несказанно обрадует, но тогда мне приходилось быть начеку.

— А ты был с партизанами, когда они приходили в село? — спрашивает один.

— Был.

— Хм!..

Не похоже, чтобы его это обрадовало.

— Не верите?

— Пана его видела! — вмешался бай Иван.

— Да нет... Я так...

Воцарилось молчание.

— Хочешь сказать, что ты лесовик? — говорит затем другой. Потом я узнаю, что его зовут бай Петр Данчев.

Я рассмеялся.

— Может, лесовик, а может, и партизан...

— Да ты не обижайся. Мы уж так называем.

— Ладно. Но почему «хочешь сказать»? Или ты не веришь, что я партизан?

— Кто знает... — тонким голоском выдавил из себя самый старший, и я вдруг вспомнил, что это бай Гецо Николов.

Я от души рассмеялся.

Но только я.

Стараюсь и так и этак — ничего не получается.

— Ну, ладно, — говорю, — займемся делом или нет?

— Каким делом?

— Вот тебе и раз!

Я понимал, что происходит какое-то недоразумение, но в чем же дело? Я горел от обиды. Их недоверие сбивало меня с толку.

— Видишь ли, парень, мы тебя не знаем, — начал бай Петр.

— Не знаете? Как это вы меня не знаете? Я — партизан, из четы имени Бачо Киро...

— Да и эта чета... — с трудом произнес бай Гецо.

— Что? Да вы!.. — Хорошо, что я вовремя сдержался и начал ходить взад-вперед.

— Мы думаем, что ваша чета — из правительственных войск. Вы входите в такое большое село, где столько всяких стражников, а вас никто и пальцем не трогает! Сидите здесь, можно сказать, полдня, Пирдон — рядом, а полиция ждет, когда вы отправитесь в Средну Гору. И появляется только тогда... Есть подозрение что вы — английские агенты...

— Это почему же? — прервал я бай Петра, чувствуя как комок подкатывается к горлу.

— Да ваш командир сам себя выдал. Он ведь сказал, что вы за дружбу и братство с Англией.

— И с Америкой! — успел лишь добавить я, сдерживая смех. Я понимал, что могу обидеть их, но не мог сдержаться. Мы все тоже сомневались в Черчилле, но эти-то стреляные воробьи!.. И какая фантазия!