— Ведь они хотят вас видеть!
— Хорошо, но не здесь. Всякое может случиться. Арестуют кого-нибудь...
— Да они — кремень! Режь их — слова не скажут.
— Пусть! И все-таки хватит, ладно?
— Ну уж если ты к кому привяжешься... Ладно, больше не буду!
Мы договорились, что на следующий день он пойдет в Радославово и предупредит бай Ивана Тренчева.
— А теперь я вас отведу к Цонко. Он давно уж этого добивается, да у него и поукромней.
Мы шли довольно долго. Дом бай Цонко находился далеко в горах. Если бы не подозрения полиции, лучшей базы не придумать! Бай Сандо что-то крикнул, и хозяин выскочил из дому. Он был босиком, в накинутом на плечи пальто. Когда здоровался с нами, руки его дрожали. Он пригласил нас в кухню.
— Эй, зажги свет, не видно ведь ничего! Цонко, чтоб тебе пусто было! Руки у тебя, что ли, отнялись?
Бай Цонко зажег лампу. Он был низкого роста, плотный, с большой головой. Моргал живыми, полными восторга глазами и смотрел на нас растроганно.
— Башковитый ты человек, бай Цонко! Дом в самый раз для партизан поставил, — сказал ему Стоянчо.
— Да, я...
— Чего ты трясешься? — хлопнул его по плечу бай Сандо. — То, говорит, приведи их, а теперь...
— Э-э, да ты... Я...
— Никаких «я», никаких «ты»... Мужчиной надо быть! Пусть даже нас перебьют, но другие останутся!..
Сандо был не прав. Бай Цонко дрожал от волнения. А кроме того, как не дрожать, если стоишь босиком и в одних кальсонах! Первая встреча с партизанами для всех была самой волнующей.
Бай Сандо ушел. Хозяин надел коричневые брюки, носки и, потирая руки, пригласил нас перекусить. Однако мы — представьте себе! — отказались: нам страшно хотелось спать.
— У меня вы в полной безопасности. Только уж, извините, уложу я вас на сеновале. Уж такое наше положение! — проговорил Цонко.
Вот чудак! Да для нас это лучше! В комнате чувствуешь себя беззащитным. Тем более что сеновал у него, в сущности, находился на верхнем еще не оштукатуренном этаже дома. Нам даже лестницы не потребовалось: по толстой виноградной лозе, через окошко без рамы — прямо в мягкое сено. Хорошо! Слышен любой звук! А в случае опасности можно выпрыгнуть или начать отстреливаться...
Наконец-то мы отоспались. На это у нас ушли почти сутки. Когда сидишь без дела, время тянется медленно, и за беседой можно его скоротать. И Стоянчо несколько неожиданно рассказал мне кое-что о своей жизни. Напрасно я считал его скрытным, он просто знал, когда и где говорить... Стоянчо повел меня в свое детство. Полное радости, оно протекало где-то в долине роз. Он не сказал, откуда родом, но позже я слышал, что Казанлык спорит с Розовцем, утверждая, что именно там родился и получил образование Стоянчо. Я понимаю, почему его так влечет в детство. О матери он вспоминает с большой нежностью, любовью. Он рано потерял мать и знал, что такое быть сиротой.
...Стоянчо приподнялся на сене, оперся на локоть. Говорит он оживленно. Кажется, он готов немедленно взяться за дело. Здесь ему тесно... Он немного помолчал и, смущаясь, продолжал с иронией:
— Интересно, что из меня получится? Много я скитался, много растратил времени впустую...
Я молча слушал. Заметив удивление в моих глазах, он продолжал:
— Так было! Некому было меня контролировать... Но партия сделала меня человеком.
Звучит высокопарно, не правда ли? Он же сказал это очень просто, как все, что говорил. Его признание не вызвало чувства неловкости, потому что это была не пустая декларация, а сама жизнь. Он был счастлив в этом чужом доме, лишенный собственного угла, лишенный каких-либо личных вещей, кроме винтовки, пистолета и рюкзака с листовками. Он был полон радости, которую давала ему опасная жизнь.
Позже мы узнаем, что у нас есть общие знакомые, наверное, мы встречались и в университете, и окажется, что он моложе меня только на два года.
В кырджалийской гимназии он становится ремсистом. Его исключают. Затем умирает отец. Стоянчо работает на стройке в Софии и учится. В это же время он — секретарь районного комитета РМС. На ротаторе своего дяди в центре Софии бессонными ночами до изнеможения печатает бюллетени и листовки. И все ему мало! Он намеревается с помощью «адской машины» собственного производства взорвать антибольшевистскую выставку. Только случайность помешала ему.
«Как я тебе писал, — пишет он своей девушке, — я усиленно, даже весьма усиленно читаю. В эти дни я занимаюсь ботаникой, запоминая бесчисленные латинские названия растений... В последнее время мне и ночью снятся латинские слова... Это будет настоящим подвигом, если я за двадцать дней сумею подготовиться по двум довольно обширным предметам». Мне это очень понятно, но как ему удалось найти эти двадцать дней? Странно было мне представить, что Стоянчо пишет о любви. Слушайте и вы, бачокировцы, эти слова: «Люблю тебя, Оленька. Очень... Не хватает мне тебя... Люблю тебя бесконечно...» Впрочем, почему странно? Ведь нежность была не чужда и всем нам. Как и его надежды.
«Ольга!
Поздравляю тебя с Новым, 1944 годом!
Желаю, чтобы Новый год принес долгожданное счастье!
И пусть я не забуду, что это счастье куется общими усилиями!»
Он не забывал этого, и сорок четвертый год принес счастье... Но помолчим теперь. Эта почтовая открытка свидетельствует также о его недюжинных способностях как художника: наковальня, один кузнец держит кусок металла, другой бьет молотом. Этот старый пролетарский символ ожил в скупых штрихах.
Бай Цонко все время заботился о нас, и мы ценили его заботу. Под вечер он остался с нами, чтобы поговорить и расспросить нас о многом. Настроение у него было отличное. В ходе разговора он кивком головы показал на наши винтовки:
— А почему вы не принесли эти штуковины с решетками на стволах?
Он имел в виду ручные пулеметы.
— Нет у нас их еще, бай Цонко.
Не тут-то было! Иногда и искренность оказывается бессильной. Бай Цонко обиделся:
— Вы, может, мне не доверяете? Ведь люди из Бунова и Радославова рассказывают: у вас было мощное оружие. Наверняка русское. Поэтому я вас и спрашиваю. Хочу посмотреть на русское оружие...
Наверное, в душе он очень обиделся. Ведь так и не поверил, что нет у нас такого оружия.
— Может, вы и правы, что всего не рассказываете. Хорошо иметь веревку длинную, а язык короткий.
— Ты совершенно прав, но мы от тебя ничего не скрываем.
Раз уж мы заговорили о конспирации, то сам бай Цонко стал ее строгим блюстителем, мы договорились и об условных знаках. Этот дом, как я уже сказал, был очень удобен для нас — и как база, и как место для организации засады. И мы договорились: если идем снизу — у канавы валяется корка от тыквы; если спускаемся с гор — на кустах терна висит короткая связка лука. Это знак, что опасности нет. В противном случае сматывай удочки! Бай Цонко страшно понравилась такая таинственность...
Однажды ночью мы возвращались из Радославова вдоль канавы. Корка от тыквы была на месте, и это значило, что путь открыт. Внезапно мы услышали голоса. Я выглянул из-за сливы: костер, около него огоньки сигарет. Стоянчо даже насчитал у костра нескольких человек. Ну, думаем, они явились уже после того, как бай Цонко положил корку от тыквы. Но почему засада устроена так наивно? Костер, громкие разговоры? Мы могли бы повернуть назад, но от усталости валились с ног. Мы замерзли, и наличие засады нас страшно разозлило. Ползком, то и дело замирая на месте и прислушиваясь, мы двинулись к костру. Еще немного... Мы бросаемся вперед — и... у костра никого. Выяснилось, что искры мы приняли за огоньки сигарет, а бульканье воды в котле, где варился картофель для поросенка, за людской говор...
Вспоминаю еще один случай. Не помню, как мы пришли в это место, где это было, когда. Помню лишь невысокий, густой сосновый лес. Светила луна. Собрались, главным образом, молодые люди — молодая партийная группа.
Мы уже привыкли к тому ореолу, которым окружали нас как бойцов партизанского отряда, хотя все время испытывали чувство неловкости. Когда тебе жмут руку, широко открытыми глазами смотрят в твои глаза и говорят тебе приглушенным голосом: «Ну, герой!», ты испытываешь чувство стеснения, и в то же время внутри тебя что-то поднимается (черт побери!), и ты начинаешь немного важничать (хорошо, если немного...). Даже в таких простых делах надо было обладать чувством такта, чтобы не испортить свою репутацию и не слишком бравировать своим молодечеством.
