Это означает, что человек окончательно сломлен. Мёртв ещё при жизни. Церковь говорила, что бескровная смерть на костре может помочь спасению душ ведьм и колдунов. Но сколько крови они проливали прежде, чем взойти на костёр? И оставалась ли в изувеченных телах какая-то душа?
— Она плачет.
Юный палач не видел этого, но слышал.
— И шо?
Ганс гремел инструментами за спиной Каспара: в наведённом ими идеальном порядке всё-таки нашёлся изъян. Нечто очень нужное палачу куда-то запропастилось.
— Я слышал про ту книгу… книгу, которая на столе у каждого инквизитора. В ней говорится, что ведьмы не могут плакать.
— А ты её читал, дубина?
Каспар промолчал.
— То-то и оно. А я читывал книжульку эту. Дык там чёрным по белому рядом сказано: мол, ежели плачет — то всё равно ведьма!
Её тело пока ещё оставалось красивым, если не обращать внимания на кровь, грязь и синяки. Особенно с точки зрения того, кому нравятся худые, изящные женщины — с длинными ногами, не слишком широкими бёдрами и небольшой грудью. Каспар был как раз из любителей подобного. Но никакого желания нагота ведьмы у него не вызывала: слишком омерзительна сама ситуация. Это Ганс вечно пускал слюни на обнажённых узниц, хотя Каспар ни разу не замечал, чтобы напарник насиловал кого-то из них. А ведь они всё время друг у друга на виду. Выходит, Хольда не врала о мужском бессилии?
Ох, вот об этом ещё не хватало думать.
Ганс вернулся с длинными щипцами, светящимися от жара, и острым ножом.
— Да ты окрепла, Либби! В прошлый-то раз сразу нюни распустила… теперь молчишь. А если так?
Старик сунул раскалённые щипцы ведьме между ног. Вот теперь она закричала — да так, что пронзительный высокий звук больно резанул по ушам. За стеной громогласно захохотала Хольда, Каспар почувствовал запах горящих лобковых волос. Девушка мелко затряслась всем телом: она бы дугой изогнулась от боли, но туго натянутые верёвки не позволяли этого сделать.
— Вот! Вот об этом, Каспар, я толкую. Если они не орут, какая ж это работа? Халтура. Таааак… шо думаешь: справа или слева начать?
— Всё равно.
— Равно-говно… справа или слева, я тя спрашиваю?
— Ну… начни справа.
Ганс ухватил щипцами правый сосок девушки, оттянул его, поднёс нож. Несчастная задёргалась сильнее прежнего, а это наверняка тоже причиняло страдания — дыба всё-таки. Она не молила о пощаде, прекрасно понимая, что это бессмысленно. Просто кричала так, будто надеялась силой своего голоса обрушить эти сырые своды — как трубы сокрушили стены древнего Иерихона. Завалить камнями себя, своих мучителей, остальных заключённых… и даже хохочущую Хольду.
Каспар предпочёл не смотреть на дальнейшие манипуляции напарника. Такое ощущение, будто старику не давало покоя существование в ужасном месте хоть чего-то красивого.
***
День тянулся медленно, словно очередная ведьма на дыбе. Понять, светло или темно нынче снаружи подземелья, было невозможно — и это усугубляло однообразие вусмерть надоевшей работы. Чтобы не поехать крышей, Ганс приноровился измерять время в «Либби» и сверяться с урчанием живота. Сейчас, по его ощущениям, было без двух иголок под ногти четыре Либби, а значит — близился обед. Желудок говорил о том же.
Вот только с этой закончим…
Накалив иглу, старый палач медленно, давно привычным движением ввел ее под ноготь жертве. Ведьма, до этого тихо хныкавшая и скулившая, заверещала по-настоящему. Задёргалась с такой силой, будто надеялась выбраться из крепких колодок. Так-то лучше! Порка, ради которой дородную бабёнку деревенского вида и заковали в срамной позе, не дала ожидаемого эффекта. Тогда Ганс взялся за иголки.
Они всегда кричали. Это в своих клетках сатанинские твари сидели с отрешенным видом: то ли рассчитывали, что в Аду их наградят за стойкость, то ли берегли остатки сил. Выдержать пытки, не закричав, не удалось ещё ни одной. Однако работа слишком опротивела, чтобы Ганс мог испытывать настоящую гордость. Навроде ощущения, когда удачно просрался: это хорошо, но хвалиться не станешь.
— Малец, жрать пора. Ещё иголочка, и сведешь эту назад в клетку. Да притащишь еще одну: посадим пока на «ведьмин стул», шоб время зазря не терять.
— А почему опять я? — огрызнулся порядком уставший Каспар. — Я ведь не подмастерье. Ты боишься идти к Хольде?
От злости у Ганса дрогнула рука, и вторая иголка вошла ведьме в ладонь. Сопляк был чертовски прав, но признаваться в этом старый палач не собирался. Да и вообще, что он о себе возомнил! Экие разговорчики…
— Не подмастерье? А кто третьего дня, когда с девки кожу снимали, вену ей порезал?! Если б она загнулась до костра — каково? Рукожоп ты, а не палач! Вот и таскай Либби из клеток! А я тебе покажу, шо такое навык…
В голове Ганса слова о Хольде объединились с голым задом закованной женщины, что маячил перед ним. Лазарь в штанах, угу… Всё это разозлило не на шутку, и старик полез за своим любимым инструментом.
— Смотри, щегол! Грушей-то слабо поработать? От груши у плохого палача десять человек из дюжины подохнет до суда. Всё ж по швам внутри разойдётся… А у меня на столе ни одна ещё не померла! Расслабься, Либби, расслабься…
Ганс принялся запихивать грушу в ведьму, но делать это в таком положении оказалось неудобно: лучше бы на столе. Голова и руки девки были надёжно зафиксированы колодками, но задом вилять ничто не мешало — и она, отчаянно визжа, старалась помешать Гансу.
Дура… как будто сопротивление могло ей помочь. Только наоборот.
Груша и без того входила с большим трудом: её бы смазать, но уже лень. Порядком вспотев, палач всё-таки засунул инструмент внутрь полностью — и принялся крутить винт. Он быстро прошёл грань, до которой груша просто причиняет боль: теперь она уже медленно разрывала ведьму изнутри. От воплей зазвенело в ушах.
— Ты смотри и учись, не отворачивайся!
Каспар явно не хотел смотреть, но подчинился. Ведьма сорвала голос — к моменту, когда по её бёдрам побежали струйки крови, слышен был уже только хрип. Ганс пожалел, что не мог видеть её лицо в этот момент: гримаса отменная, точно! Судя хоть по тому, как скривился от зрелища напарничек Ганса…
— У меня ещё ни одна от костра не сбежала!
Каспар пытался что-то сказать Гансу — но тот молокососа не слушал, лишь продолжал медленно вращать рукоятку. Груша могла раскрыться ещё шире, гораздо шире — не оставив в низу живота ведьмы ничего целого. Палач крутил винт даже после того, как бессмысленные попытки девчонки дёргаться перешли в конвульсии. А затем она совсем перестала кричать и обмякла. Колени Либби подкосились, узница бессильно повисла на колодке.
— Ганс! Ганс! Ты меня не слышишь, что ли?! Она умерла, кажется…
Ганс понятия не имел, как наверху могут отреагировать на такой исход. Но начальство, особенно способное держать своих работников в столь скотских условиях, для старого палача было сродни Господу. На него вроде как надеешься да уповаешь, но случись оплошать — жди и Страшный суд, и котел с чертями. Не гневи начальство, одним словом.
Так что старый палач немного струхнул.
Ганс бегом кинулся к бочке. Зачерпнул мутную, вонючую воду железной кружкой, выплеснул в лицо ведьме. Девка приоткрыла глаза и очень слабо застонала. Она попыталась подняться, но поскользнулась на луже вытекшей из промежности крови.
— Жива, сучка! У меня до костра не дохнут, говорю же! А ты, палач хренов…. обморок от кончины не отличаешь! Колодки открывай… Ща прижжём её, чтобы кровушкой не истекла.
Ганс извлёк грушу несколько поспешно, да и руки немного тряслись: если прежде что-то между ног ведьмы уцелело, то уж теперь порвалось напрочь. Выглядело так, будто у этой бабы две дырки превратились в одну — но это не печаль палачей. Главное, чтобы не померла до вечера…
Пришлось Гансу с Каспаром на ненадолго стать лекарями. Что, впрочем, дело-то обычное: каждый второй палач в свободное время нарывы вскрывает, зубы рвёт, переломы вправляет. Ломать и чинить человека — иногда почти одно и то же.
