Annotation
El creador en su laberinto — авторский сборник разноплановых фантастических рассказов, написанных в 2016–2020 годах. Эта книга объединяет произведения в исторических и фэнтезийных сеттингах, современную психоделическую фантастику, киберпанк, хоррор. Некоторые рассказы написаны в соавторстве с Антоном Мокиным.
Над всей Испанией безоблачное небо
Учи испанский, сука!
Генерал из Кемерова
Лёгкий выход из затруднительного положения
Дом восходящего солнца
Верёвочник
Безнаказанность
За всё хорошее
Светильник Иакова
Тьма, пришедшая со Средиземного моря
Законы геометрии
Как это делалось в Германии
Невероятная история про мёртвую японку, сорок кошек и Анджелину Джоли
Опиум для мормонов
Отцы всех зол
Мертвецы православные
Ни слова о Шэрон
Ведьмы не плачут
Высокий замок из слоновой кости
El creador en su laberinto
Над всей Испанией безоблачное небо
Середину весны в Мадриде всегда впору было называть летом, а в летнее время столица империи делалась особенно прекрасной. Ничто не отвлекало художника от созерцания красоты: каждое своё утро он проводил у окна. Даже очевидные волнения в городе, грозящие обернуться настоящим пламенем, не становились помехой этой приятной традиции.
Настал апрель 1808 года. Уже пару недель Мадрид был занят войсками Наполеона Бонапарта, и ничего хорошего это не сулило. Обоих претендентов на испанский престол французы пленили: по всему выходило, что скоро быть новой власти. Или не быть?..
Квартира принадлежала сыну, но сейчас была предоставлена одному лишь Франсиско — для плодотворной работы. Хавьер с молодой женой отправились в небольшое путешествие: детям придворного живописца и богатых баскских финансистов легко позволять себе подобные капризы.
Да, ничто не отвлекало от созерцания, потому что способности слышать пожилой художник давно лишился.
Если подумать, то Франсиско очень повезло с этим тяжёлым недугом. Не в том смысле, что лишающая тебя одного из чувств болезнь — благо. Просто он знал о трагедии того безумно талантливого композитора немецкой школы, Бетховена. Людвиг, великий музыкант, оглох — как и сам Франсиско. Слуха они оба лишись почти одновременно, в последние годы теперь уже безвозвратно ушедшего XVIII века. Уж если пианист не прекратил работать из-за глухоты, то стоит ли жаловаться на неё художнику?
Вот если бы Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес потерял зрение, это стало бы настоящей трагедией.
— Зачем ты пишешь эту картину? Я тебя о таком не просила.
Глухой художник давно уже не слышал никаких голосов, кроме этого единственного. Благородного, с волнующей музыкальностью, женского голоса: он принадлежал прекрасной черноволосой девушке, неизменно носившей не совсем приличные платья. Никто другой, кроме самого Гойи, не видел и не слышал её.
— Я достаточно стар, чтобы пользоваться роскошью писать, что сам пожелаю. — отвечал художник своей музе.
«Музой» он называл таинственную даму, не будучи полностью уверенным в её истинной природе. Кто эта женщина? Может быть, ангел или демон… но это не так важно. Важно то, что она была спутницей Франсиско уже много лет. По ночам нежно шептала в ухо сюжеты картин, действительно просила написать их — просила так пылко, с такой обжигающей страстью, как самая глубоко влюблённая женщина просит овладеть ею.
А днём Муза осторожно обнимала Гойю за плечи в мастерской и ласково касалась его руки, сжимающей кисть. Лишь изредка властно указывая: чаще — лишь поправляя в деталях.
За все эти годы, за целые десятилетия, Муза ничуть не состарилась. Она была такой же, как в их первую встречу — что случилась на улицах Рима в далёком 1771 году, после оглушительного провала художника в академии Сан-Фернандо. Если бы не случайное знакомство с Музой в самом злачном месте Вечного Города, как знать — стал бы Гойя тем, кем он стал?
— Ты писал то, что хотел, до нашей встречи: не припомню, чтобы это приносило успех.
— Полагаешь, я тебе должен?..
— О, ты изрядно должен, но отнюдь не мне.
На холсте, что стоял перед живописцем, разворачивалась сцена, завораживающая своей динамикой и кровавостью. Огромные боевые лошади, белой и гнедой мастей, в ужасе неслись сквозь плотную толпу мадридских простолюдинов. Две приземистые фигуры с оружием наперевес преграждали коням путь.
Испанец в чёрных одеждах, с перекошенным безумной яростью лицом, стаскивал с коня всадника в восточном костюме. Заносил над грудью врага нож, и уже вот-вот рубаха кавалериста должна была стать такой же красной, как его широкие штаны. Конечно, изображение мусульман на французской службе было небольшой натяжкой: с Мюратом пришли в Испанию гвардейцы. Но этот образ хорош для обращения к людям, по сию пору хорошо помнящим о Реконкисте.
Воистину, картина изображала тот самый первый удар, что способен начать настоящее восстание. Мамлюк-бонапартист падал с коня, как должна была рухнуть сама насаждаемая силой власть.
— Это не просто картина.
Муза сложила руки под высокой грудью, одной своей позой безупречно выражая всю глубину недовольства.
— Ты полагаешь?
Он понимал, конечно, что это не комплимент. Неведомое существо, на вдохновляющее общество которого в пустой квартире художник был обречён, имело в виду совсем иное.
— Ты всегда писал то, что когда-то было. Прямо на твоих глазах или в далёком прошлом. Но того, что я сейчас вижу на холсте, ещё не случилось. Картина — о будущем. Ты понимаешь это, Франсиско?
Её эмоции, прежде сдержанные, неожиданно хлынули через край. Муза, зло и испуганно сверкая чёрными глазами, схватила его за плечи. Принялась трясти. Казалось, она готова расплакаться.
— Ты понимаешь это?!
Гойя никогда на сию тему толком не задумывался, лишь имея основания догадываться о наличии у себя одного крайне необычного дара. Того дара, что близок к божественному, если начистоту: возжелал — и стало так. Лишь перенеси мысль на холст.
— Ты, дорогая, всерьёз? Ты хочешь сказать, мадридцы действительно поднимутся против Наполеона просто потому, что напишу картину о том, как это вижу?
— А ты не веришь, Франсиско?
— Когда же я тебе не верил…
Художник перевёл взгляд на холст. По большому счёту, работа была уже практически закончена. Чего здесь не хватало? Быть может, пара мазков, штрихов совсем незначительных — и можно ставить подпись. Вот только стоило ли заканчивать картину, если тот старый-старый разговор с таинственным римским незнакомцем — вовсе не пьяный бред? Если действительно Кто-то или Что-то одарило живописца подобной силой: творить реальность силой своей кисти?
По крайне мере, незримая и неслышимая для всех Муза была с ним все эти годы. В её реальности Франсиско Гойе не приходилось сомневаться.
Прошло почти четыре десятка лет с тех встреч в Риме. Музу в свою жизнь Гойя принял и ни разу не пожалел об этом. Что же до иной одарённости… возможно, никогда не хватало духу проверить? Или просто не было достойного повода. Поворотного момента истории, в который настоящий творец не может позволить себе промолчать.
— Не медли. Ты должен что-то решить. Или сожгли это полотно и забудь о нём. Или…
— Что «или»?
— Или припиши дату. Назначь день восстания и прими все его грехи на себя.
Гойя усмехнулся. Муза явно брала на себя слишком много. Кем бы это существо ни являлось – ангелом или демоном, уж точно не ей решать, чью душу отяготят грехи. Те грехи, которые скоро совершатся на столичных улицах.
Он посмотрел в окно. Над Мадридом не висело ни единого облачка: исключительно мягкая синева ласкающего взор оттенка. Почему-то Гойя был уверен, что в этот час над всей Испанией — совершенно безоблачное небо. И ясно, что это ненадолго: с его ли помощью или без таковой.
Франсиско подумалось, что это очень удобное оправдание. Фердинанд и Карл под арестом в Байонне, и кого же Бонапарт поставит теперь править Испанией, своим обманутым союзником? Блистательного маршала Мюрата или этого хлыща — Жозефа, собственного жалкого старшего братца? Ни того, ни другого испанцы всё равно не примут. Восстание так или иначе случится, и вопрос здесь только один.
