Уж не знаю, таким ли образом добивались внутреннего равновесия ученики Оямы, но на нас — молодых парней из Мюнхена, это работало.

Да, я сказал только о молодых парнях — но с нами занимался и один пожилой немец. Я бы даже сказал, что Томас был самым настоящим стариком, но о его точном возрасте никто никогда не говорил. Несмотря на свои годы, Томас оставался поджарым, весьма резким, обладал жёстким ударом. По его словам, много лет занимался боксом — и это чувствовалось. Томаса не хватило бы нынче даже на один полноценный раунд, но мощную серию ударов он был способен выдать. И не хуже, чем в молодости, я уверен. Даже лучше. Говорят, Фунакоси Гитин на смертном одре заявил, что только теперь понял, как наносить гяку-цки…

Горе тому, кто попытался бы обидеть такого старика.

Ещё у Томаса были расплывшиеся, посиневшие с годами татуировки, явно армейские. Учитывая его внешность идеального арийца — некоторые в шутку (а иногда и почти всерьёз) поговаривали, будто этот суровый старикан служил ещё в Вермахте. Но я думаю, что Томас всё-таки был не настолько стар. Впрочем, кто знает?

Я рассказываю о Томасе потому, что именно он удержал нас одним вечером от ненужной драки. Среди учеников пошли слухи: у дяди Володи какие-то проблемы с албанцами. Поэтому странный человек в спортивной одежде, молча и неподвижно стоявший напротив додзе, вызывал у нас вполне понятные подозрения.

— Это дела сенсея. — сказал Томас, едва бросив взгляд в сторону незнакомца. — Нам не нужно вмешиваться.

В этот момент он выглядел и говорил как человек, который действительно понял всю ситуацию. У меня возникло ощущение, будто Томас раньше встречал этого незнакомого нам мужчину.

Мы все уважали Томаса, так что послушались его — хотя уже готовы были перейти улицу и задать незнакомцу пару неприятных вопросов. Вместо этого вопрос я задал Томасу, почти шёпотом. Он слегка улыбнулся: морщины глаз собрались в глубокие длинные борозды.

— Есть противник, с которым мы все рано или поздно встречаемся. Никому этого не избежать, и тебе тоже, если не бросишь спорт раньше. Я сам прошёл через это, и сенсей Владимир должен.

Прошло пятнадцать лет, и теперь я хорошо понимаю, о чём говорил Томас, которого давно уже нет на свете. Но тогда, конечно, автор этих строк только пожал плечами.

***

Баранов всегда шёл в додзе пешком, хотя расстояние до него было приличным, и почти любой человек преодолел бы его на автобусе или машине. Но Владимир считал ходьбу отличной разминкой и никогда не упускал такой возможности. Уже стемнело: тренировки начинались поздно.

Очень скоро Баранов понял, что пять внушительных фигур движутся за ним по опустевшей улице, где нет видеокамер, совершенно не просто так. Но по этому поводу он не предпринял ничего, хотя мог неожиданно запрыгнуть в автобус или оторваться, рванув в знакомый переулок. Преследователям не успеть добежать до его конца раньше, чем Владимир скроется за следующим углом, это точно. Ищи-свищи.

Однако Баранов пережил слишком многое, чтобы чего-то бояться. Особенно смерти.

Да и разве смысл боевого искусства не в том, чтобы готовиться к бою? Пусть уже под пятьдесят лет, но кто такие эти албанцы, чтобы сказать: Баранов, ты своё отыграл?

Поэтому старый каратист просто шёл по улице размеренной походкой, пока те пятеро постепенно приближались. Наверняка они прекрасно знали маршрут Баранова: ещё двести метров — и он свернёт в парк, где поздним вечером точно нет совсем никого. Додзе находится прямо за этим небольшим парком, почти что сквером — но албанцы сделают всё, чтобы Владимир сегодня до зала не дошёл.

Его душу сильно грели две мысли.

Во-первых, раз уж их целых пятеро — они точно не станут стрелять в спину. Нет, тут хватило бы и одного ублюдка. Или всадили бы в него целый магазин из машины. Албанцы явно мыслили по принципу «око за око», собирались избить Владимира — может быть, до смерти. А может, просто покалечить, особой разницы нет, но скорее всё-таки первое.

Во-вторых, что-то подсказывало Баранову: сам Хакан среди этих людей. Судя по тому, что он успел узнать про албанцев — без личного участия оскорблённого тут не обойдётся. Тем более что этот Хакан — не дон Корлеоне и даже не Ибрагим. По сути дела, довольно мелкий бандит — разве что отбитый на всю голову. А потому уважаемый в своей диаспоре.

Эх, только Злату жалко. Впрочем, она молодая: поплачет и забудет.

Войдя в сонный парк, узкие тропинки которого далеко не везде освещались, Владимир ожидал услышать за спиной топот бегущих. Однако услышал он совсем другое.

— Ос!

Мужчина стоял прямо под фонарём. Он сбросил с головы капюшон, и теперь лицо было легко разглядеть. Конечно же, это было лицо самого Владимира Баранова — только лет на тридцать моложе.

— Ос! — Баранов сбросил с плеча спортивную сумку, встал в фудо-дачи, исполнил положенное приветствие.

Теперь уклоняться уже не имелось смысла. Вот он, прямо перед старым бойцом. Единственный противник, который не был побеждён ещё ни одним спортсменом: возраст. В совершенно осязаемой форме, как сказал бы образованный человек — антропоморфная персонификация. И этот бой — реалистичная метафора того, что испытал рано или поздно любой каратист. И не только каратист.

Слышал Володя когда-то мудрёный термин: «магический реализм». С чем-то подобным он столкнулся уже давно. Пару раз они дрались, и тогда Баранов легко побеждал. Новую встречу так оттягивал именно из-за неуверенности в очередной победе.

Между тем албанцы приближались. Кто-то их них окликнул русского.

— Ну хорошо, я готов. — произнёс Баранов, разминая плечи. — Но смотри: те мудаки тоже хотят меня убить. К ним присоединишься?

Молодой Баранов, кем бы они ни был — демоном, призраком или проекцией сознания, этой деталью ситуации оказался несколько обескуражен. Он уже успел принять стойку дзенкуцу-дачи, готовясь к бою, но теперь расслабился.

— Нет. Ты же знаешь, кто я такой. Возраст — это не только старческая слабость: это и ещё и опыт. А опыт, как ни крути, всегда на твоей стороне.

Баранов перевёл взгляд с молодого двойника на албанских бандитов, среди которых уже легко было узнать Хакана, а потом обратно. Помял набитые кулаки: суставы его пальцев сочно хрустели.

— Так что, будем мочить козлов?

— Хаджимэ!

***

Я мало что знаю обо всей этой мутной истории вокруг дяди Володи и албанцев. Сами понимаете: я всё-таки был хорошим мальчиком и почти не вращался в подобных кругах. Но некоторые парни, занимавшиеся в нашем додзе, определённо знали многое — может, и не из первых рук, но всё-таки.

По их словам, об убийстве Хакана ходили по злачным районам Мюнхена очень разные слухи, причём не только связанные с личностью русского тренера по каратэ. Одно все знали точно: с того дня тюрштеером дядя Володя больше не работал. Вероятно, действительно случилось нечто, после чего его положение в малознакомом мне обществе сильно изменилось. По крайней мере, новая машина моего сенсея, которая появилась уже через несколько месяцев, была в несколько раз дороже прежней.

Так всё и делалось в Германии среди иммигрантов, это факт. Об остальном я не стремился узнать.

Старик Томас, сидя в углу задрипанной раздевалки, посмеивался над нашими обсуждениями, звучавшими вполголоса. Хитрый прищур в те моменты, когда удавалось поймать его взгляд, как бы выражал: ну что, я ведь говорил?

С каждым годом я всё больше убеждаюсь: Томас был прав. Кроме того, недавно начал замечать в толпе одну смутно знакомую фигуру…

Дядя Володя погиб через пять лет. Если судить по официальной версии, то попал под машину, катаясь на велосипеде: сердце подвело. Некоторые шептались и о криминальных делах вокруг мюнхенских танцхаусов: мол, не всё так чисто...

Но мне, честно говоря, хочется верить в немного другую версию, которую мы с Томасом никогда не обсуждали. А с другими товарищами по каратэ — и подавно. Потому что нечего тут обсуждать. Придёт время — каждому всё станет понятно.