***

Я плохо запомнил, как мы с Иаго попали в плен. Помню лица, перемазанные глиной и кровью, помню странное для индейцев стальное оружие и лошадей, на которых никто из язычников в те годы ещё не ездил. Но кроа ездили.

Не хотелось размышлять: оставалось только ждать смерти. Не вышло выстрелить прежде, чем крепкие руки обхватили меня, и я сделался беспомощным. Враг оказался хитёр, как сам Дьявол. Он двигался бесшумно и словно не отбрасывал тени. Никто не сказал бы, что Рауль Морено — слабый боец, но против кроа оказался я бессилен. И даже Иаго ничего не сумел противопоставить тем, кто для индейцев воплощал самый мрачный ужас.

Мало напоминали они людей. Мерзкие создания, исказившие краской, глиной, кровью и перьями свой облик — что должен быть подобен облику Господа, создавшего всех людей. Кроа говорили о лающем языке, черепа перестукивались на сбруях их коней, скальпы висели на копьях.

Иаго принял смерть от их рук первым — и принял её с достоинством. Он не издал ни звука, несмотря на все те непотребные зверства, которые индейцы сотворили с ним. И меня не устрашили страдания каталонца, потому как бояться было уже нечего. Истерзанный труп подвесили они вниз головой на дереве, а меня оставили связанным на ночь.

Пустые глазницы мертвеца смотрели на меня, а я не мог отвести взгляда. Они забрали его глаза, забрали скальп, и всё это случилось прежде, чем Иаго испустил дух. Он смирился с судьбой, как пристало истинному христианину в подобный час. Страшные женщины издевались над его телом, ещё дёргавшимся в конвульсиях, прежде чем мужчины подняли на дерево то, что осталось от храброго сына Испании.

Впереди была ночь, и не приходилось сомневаться, что на рассвете — мой черёд. Последняя ночь, жуткая и лишённая всякой надежды. Ночь, наполненная светом костров, дьявольскими индейским плясками, исступлёнными воплями и боем барабанов. Истинно сатанинское зрелище развернулось пред взором автора сих строк.

Кажется, безумие наконец добралось и до меня. Чудилось, будто вырезанные глаза тыквы, что валялась под трупом Иаго, вспыхивали огоньками. А после засветились ровным светом. И слышал я голос изнутри тыквы: «Jack-o’-lantern… Jack-o’-lantern…». Постепенно он становился отчётливее.

— Светильник Джека, Рауль. Я — Светильник Джека. Я проведу тебя долиною смертной тени: страшишься ли ты зла, смертный?

Только вышло, что не я один слышал это. Часовой кроа оказался привлечён шумом: тыква тут же замокла, глаза её погасли. А индеец обратился ко мне на языке, подобном наречию нунтуров: он грубо велел молчать и насмехался над белыми людьми, что принесли в их земли Бога — ложного, по мнению язычника.

И тогда услышал я иной голос. Он прозвучал сверху — с дерева, на котором болталось тело каталонца. Голос самого Иаго, к которому я уже успел привыкнуть:

— Глупцы... Не Бога я принёс вам, но саму Тьму.

И клянусь, что это было истинной правдой: потому как всё, что случилось после, сотворить мог лишь Сатана. Я не посмел бы поведать подробности ни одному священнику на исповеди. Я боюсь вспоминать то, что увидел, но не могу забыть. Скажу лишь одно: кроа сполна получили заслуженное, и весь ужас, сотворённый ими с нунтарами — лёгкая смерть в сравнении со случившимся той ночью, 31 октября 1563 года.

Это звучит как безумие и ересь, но поверьте: мне нет никакого смысла лгать этому дневнику. Трудно подобрать слова. Я не могу сказать, убивал ли их сам Иаго, или Дьявол в его обличии, или кто-то другой. «Jack-o’-lantern, Jack-o’-lantern» — единственные слова, что звучали среди криков боли и ужаса. Если и правда враг рода человеческого сотворил это, то что же: сила, вечно желающая зла, совершила той ночью благо. Это была справедливая месть.

Кроа по-прежнему пугали меня, но тени, что кружились над лагерем, были страшнее. Стрелы и копья оказались бесполезны против призраков. Я видел, как Иаго шагал меж тел, раздираемых неведомыми силами. Слышал, как трещали кости, и чуял запах горящей плоти. Индейцы бросались кто куда, но нигде не находили спасения. Их шаман корчился в муках, бессмысленно взывая к своим жалким духам, и их женщины выцарапывали собственные глаза.

А потом Иаго освободил меня от пут. Я боялся смотреть ему в лицо, да оно и было сокрыто мраком, даже когда огонь освещал тело. Ярость Господа, обрушившаяся на Содом и Гоморру, не сравнилась бы с яростью Дьявола, которую видел я этой ночью.

Иаго вложил в мои трясущиеся руки аркебузу.

— Я не смею забрать их вождя, Рауль. Он твой. Дай волю гневу, не страшись смертного греха: убей его.

Вождь кроа убегал из лагеря на коне, а я заряжал своё оружие. Тело будто совершало каждое движение само, не повинуясь воле. Я засыпал в ствол порох, вогнал следом круглую пулю с матерчатым пыжом и взвёл кремнёвый замок, столь редкий в Новом Свете. Этот щелчок, хорошо мне сегодня знакомый, никогда не звучал так сочно.

— Она смотрит она тебя, Рауль. Она ждёт.

Быть может, Титуба и правда видела меня в этот миг. Я же видел только своего врага. Видел его в ночи так ясно, будто это было днём.

Он скакал быстро, стараясь скрыться во тьме, и расстояние казалось уже слишком большим. Бог или Дьявол направлял мою руку и даровал небывалую меткость глазу, но так или иначе — пуля настигла врага. Одним выстрелом я ссадил вождя с лошади. Всё было кончено.

***

Я не видел больше Иаго и никогда не вернулся в Сан-Мигель. Из города я уезжал, чтобы умереть, и раз уж остался жив — то волею Небес или Ада, но это означало начало новой жизни.

В те годы мне не был знаком каталанский язык, но теперь понимаю куда больше. Llum — так они называют lampara, лампу или светильник по-нашему. А тыква, calabaza по-испански — для каталонцев carbassa. Что до имени «Иаго», имени самого Иакова Компостельского, святого патрона Испании — то Джеком его и назвали бы в тех местах, о которых каталонец рассказывал. Не мне, пожалуй, рассуждать об этом мрачном символизме. Не мне судить, кем был Иаго Карвасса и почему он решил прийти на помощь.

Обо всём этом я узнал уже в Испании: на истинной родине, которой прежде не видел. Милая Испания приняла своего любящего сына тепло и радушно. Рауль Морено навсегда покинул Новый Свет и посвятил себя службе в королевском флоте на Средиземном море. Франсиско Писарро когда-то жал руку моему отцу, а мою руку жал сам маркиз Санта-Крус, величайший наш флотоводец — я горжусь этим.

В Кадисе, где мы отдыхали после жарких боёв с берберскими пиратами, пять лет спустя повстречал я новую женщину: испанку, но с такими же дивными чёрными глазами. Милостью Господа для каждого из нас существует не только один человек.

Я ничего не рассказывал ей об этой истории.

Дневник Рауля Морено. 28 мая 1588 года, Лиссабон

Теперь мой последний долг уплачен. И прежде чем Непобедимая Армада отправится к английскому берегу, остаётся признаться только в одном. Перед каждым боем ищу я меж испанских солдат и матросов одного человека: Иаго. Почему-то я верю, что он всегда среди нас. И уж если Господь вдруг не дарует победы или спасения, то протянется рука помощи с другой стороны.

Я не знаю, что ждёт эскадру, и не ведаю, что уготовано самому мне. Быть может, я доберусь до тех мест, где Иаго встретил людей, вырезающих лица на тыквах? Как знать, не суждён ли мне его путь? После случившегося памятной ночью — не в долгу ли я перед тем, кого негоже поминать?

Наше будущее сокрыто в тумане, что стелется над водой. И наше прошлое растворяется в нём же.

Тьма, пришедшая со Средиземного моря

Год едва-едва перевалил на середину, а лето в окрестностях Неаполя обыкновенно бывает жарким, что способствует всяческой праздности. К тому же времена сделались довольно спокойными: конфликт между Францией и Испанией, оспаривавшими лакомые апеннинские земли, притих. Итальянские войны начались ещё в XV веке, а теперь уже недалеко было до середины шестнадцатого.