Марина засмеялась, инстинктивно потерев здоровой рукой своё морское крыло и стукнув своей голой ступнёй о доски настила. Я усмехнулся, глядя на это. В каком-то смысле они заставила меня второй раз за четыре дня отчитаться за поездку, и, полагаю, она поняла, что я не могу больше говорить о Совершенных, не приукрашивая свой рассказ неконтролируемой и где-то истерической полуправдой. Должно быть она почувствовала моё шаткое душевное состояние. В любом случае, она смеялась без злобы и не задавала больше вопросов о моём пребывании на материке.

Мы доели нашу импровизированную еду и отправились на берег моря.

Всё человечество обитает только на двух островах в Карибском море. Эта мысль вертелась в моей голове, пока я держал Марину за руку и шёл с ней вдоль кромки воды. Как нелепо. Разве каждый человек не является крупицей континента, материка. Кажется, что нет – уже нет – вопреки тому, что написал давно умерший настоятель церкви Святого Павла.

Париж выглядел довольным, пощипывая травку, и мы отправились за холмы на поиски Гектора. Пока мы шли, Марина не дала мне продолжать размышления о метафизике человеческой ссылки на эти острова.

– Ты закончил дела с советом, не так ли? – проговорила она. – Теперь, после того, как ты вернулся с Большой земли, тебя отправят на пенсию и предоставят время, которое ты сможешь тратить на что хочешь. Это так, Марк-Крайер?

– Ах вот почему меня здесь так встретили. Интересуют мои деньги.

– Это правда?

– Не знаю ещё. Безмятежный ни разу не заговаривал об этом после моего возвращения. Как ты узнала?

– Не можешь догадаться?

– Твой отец?

Она кивнула.

– Я спросила это только потому, что хотела, чтобы это оказалось правдой. Ради тебя, Марк-Крайер – а не потому, что это может каким-то образом касаться меня.

Я ничего не сказал на это. Волны накатывали на наши ноги, а потом отходили назад, словно не находя точку опоры на мокрой гальке. Я тоже уже успел разуться, и размышлял о том, сколько босых ног и на скольких пляжах омывала одна и та же волна – одна и та же со времён Трои.

– Мы с отцом много раз встречались с Осторожным Безмятежным с тех пор, как ты уехал. Мы очень часто бывали в его компании, Марк-Крайер.

Я посмотрел на неё.

– Зачем?

– По приглашению. И каждый раз – только по приглашению.

– Приглашали только тебя и твоего отца? Меланту – твою мать – никогда не приглашали?

– Никогда.

Я схватил её за плечи и спросил:

– Явный намёк?

– Да, – ответила она. – Но в последние два месяца мне удавалось держаться от него подальше – он был занят, и я проводила значительную часть времени, делая зарисовки и собирая экземпляры. Галеон Гесперид был моей базой.

– Говорил Наварх о браке с твоим отцом?

– Нет. Думаю, это было бы ему не к лицу. Он хочет, чтобы первое слово сказали мы – отец или я.

– Хвала Богу, за тщеславие и щепетильность Благоразумного.

Мы посмотрели в глаза друг другу, но ничего не сказали. В этом никакой необходимости не было. Мы продолжили свой путь, держась за руки.

Вскоре мы повернули от берега и стали взбираться на зелёный подлесок. Марина шла впереди, а я за ней следом. Мы разыскали Гектора – огромного коричневого зверя, который был взлохмачен именно так, как и предсказывала Марина, – на лугу возле пруда. Его губы методично обрабатывали зелёную травку, его глаза были абсолютно равнодушны. Марина почесала его на лбу и за ушами. Наившись из пруда, мы поехали на Гекторе к Галеону Гесперид. Хотя у нас не было уздечки, Гектор чутко реагировал на движения колен Марины и точно вёз нас по направлению к кораблю.

Мы прибыли к нему в четыре или пять часов дня. Белый круг солнца ещё дальше сместился в западную часть моря. Его лучи приобретали пугающую тусклость.

Мы слезли с Гектора, чуть-чуть не доехав до Парижа, спокойно щипавшего на холме травку, и покрытое потом и солью создание тут же поднялось наверх, присоеинившись к своему собрату по конюшне. Париж, обрадовавшись появлению компаньона, взъерошил тому гриву, топнул копытом и заржал. Два общительных мерина на вершине мира бормотали друг другу анекдоты неустанно шевелящимися губами.

– Давай, пошли, – сказал я Марине.

– Куда? Мы ведь дома.

– В поломанную секцию корабля – там, где цветы.

Она не возражала и пошла за мной. Мы вошли в длинный и узкий канал, который змеёй бежал через побережье от моря к кораблю. По щиколотку в воде мы подошли к его корпусу. Чтобы попасть внутрь через расщелину, нам пришлось пригнуть головы. Мы смогли пройти, не поцарапавшись и не опускаясь на колени. Внутри запах гниющего дерева, смягчённый ароматами мальвы и тропической розы, совсем не воспринимался как неприятный. Здесь дневной свет был заметно слабее, и он перестал пугать меня. Светлая тёплая дымка освещала и внутренние стены с разными выступами, и клевер, растущий по обеим берегам канала. Мы с Мариной повернулись лицом друг к другу. Мы словно оказались в бальном зале, настолько просторным и тёплым оказался трюм Галеона Гесперид.

– Мы можем остаться снаружи, – сказала Марина, совсем не стремясь меня упрекнуть. – Я никого не видела на берегу за всё то время, что я здесь обитаю и работаю.

– Я не хочу этого снаружи. Я хочу, чтобы был кров, и чтобы под его укрытием мы были только с тобой вдвоём.

– Это всё твоё, Марк-Крайер.

Я положил ладони ей на лицо и поцеловал. Мы, не прекращая целоваться, выбрались из канавы, опустились на колени на одном из её поросших клевером склонов со всей церемонностью и заботой. Море что-то шептало нам. Так, стоя на коленях лицом к лицу, мы стали раздевать друг друга. Я снял кольчугу с её плеч и позволил той упасть на землю позади Марины. Она расстегнула мою тунику, скинула её с меня и надавила своей нормальной рукой на мою грудь. Её глаза не отрывались от моих.

– Ребёнок, Марк-Крайер, ты боишься, что будет ребёнок?

– Нет, – ответил я. У меня не было времени, чтобы объяснить.

– А я не боюсь, если будет ребёнок. Даже если мы не поженимся. Но если тебе неприятна мысль, что моё уродство передастся по наследству, если ты думаешь, что я аморальна, решаясь на…

– Не будет детей, – сказал я.

Он посмотрела на меня с удивлением, любопытством и ожиданием объяснения.

– Не будет детей, потому что мне не дано родить их, Марина. Мы оба с тобой попали под действие пепла. Но моё наказание куда строже твоего – стерильность. Невидимая, но коварная.

Через какое-то мгновение она спросила:

– Ты уверен?

– Мне сорок один год. – И я понял образ древнегреческой Медузы – мощную травму прошлого. – Это имеет для тебя значение?

Она наклонилась вперёд и поцеловала меня быстро.

– Нет. Я бы с радостью родила твоих детей. Но если бы они были … неправильными – такими, как я … я бы возненавидела себя, что заставила их страдать.

Мы соединили наши рты. Затем мы отодвинулись друг от друга и неловко закончили раздеваться. И хотя мы были уже взрослыми людьми и прощали друг другу наши человеческие недостатки, наша неловкость смущала нас обоих. Марина отвернулась и разгладила свою сброшенную кольчугу, чтобы сделать это место более удобным. Эта задержка тоже нас смутила, но мы обнялись и соединили наши обнажённые тела, осторожно опустившись на эту кольчугу. Мы позволили нашей замедленной страсти заглушить и наше дыхание, и плеск воды о дерево.

Не думая об этом, я двигался медленно, осторожно и ритмично. Марина своей шёлковой рукой гладила мою поясницу, а морским крылом – порождением пепла – держала мой бок. Когда я кончил, Марина не отпустила меня, как будто я был частью её, и мы так и лежали прижавшись друг к другу, пока не померк тускнеющий дневной свет.

По мере того, как опускалась ночь, её лоно всё сильнее и сильнее пахло морем, и вскоре мы заснули, обнявшись в гамаке и вдыхая (как и должно быть) ароматы морских просторов.

Назавтра было рождество, и мы увидели белых выдр, резвившихся на песке.