Глядел он на меня, и в лице у него мешалось всё разом, и недоверие, и испуг, и что-то еще.
Я тем временем уже писал рецепт, примостив листок на оконном столике. Хлороформ с красавкой я отбросил сразу. Толку немного. Нужна простая растирка: метилсалицилат, камфора, ментол и спирт.
Rp. Methylii salicylatis 5,0
Camphorae 2,0
Mentholi 1,0
Spiritus vini 70% ad 50,0
Misce. Da. Signa. Наружное. Втирать в поясницу на ночь, потом прикрыть шерстью. На ссадины не наносить, к печке и лампе со склянкой не лезть.
Состав простой, аптекарь в Чите или в Харбине соберёт без труда.
— Вот, — я протянул ему листок. — Втирать в поясницу на ночь и обвязывать чем-нибудь шерстяным. Опий ваш выбросьте, от него дурь, а не лечение. Спину держите в тепле, особенно на стоянках, когда из вагона на мороз выходите. Поднимать тяжёлое нагибаясь нельзя, приседайте на корточки и спину держите прямо. Долго не сидите, лучше походить. Прихватит снова, найдите врача, пусть повторит укол, если врач хороший, то сможет, я на бумаге распишу, куда и как глубоко. Но, думаю, теперь нескоро прихватит.
Он взял рецепт, сложил вдвое и сунул бережно в карман. Постоял.
— А насчет мадемуазели, — я кивнул на лежащий на диване «Кодак», — вы бы поглядели сперва на её аппарат. Позвольте.
Ротмистр явно догадался, о чем я говорю, но сопротивляться не стал.
Я взял «Кодак», повертел и большим пальцем поддел защёлку на задней крышке. Она откинулась с лёгким щелчком. Внутри лежала катушка, и я развернул её к свету не торопясь, чтоб он видел.
— Вот, извольте. Крышка-то отошла. То ли в шторм её повредило, то ли от сырости. Плёнка засвечена и вообще отсырела в этом тумане насквозь. Ничего на ней нет и быть не может. Пустышка. Стало быть, изымать вы изволите вещественное доказательство, на котором пусто, а после писать протокол ни о чём. Лишняя бумага, лишние объяснения перед начальством, лишний разговор с прокурором, который спросит, где же снимки. Оно вам надо, при вашей-то спине? Если что, не знаю, куда меня определят, но в Харбине бывать буду точно, если вдруг что-то пойдет опять не так, сможете меня найти, а я порядочному человеку всегда готов помочь. Договорились?
Намеки были очень прозрачны. Прозрачней некуда! Ротмистр немного скривился (явно не от боли), поглядел на фотоаппарат, на меня. Выдохнул.
Потом взял удостоверение Стрелецкой и, не говоря ни слова, отдал мне.
Торг завершился. Обе стороны остались довольны. Что называется, по рукам.
— Благодарю вас, господин доктор, — сказал он. — От души. В долгу я перед вами. Случится нужда по железной части в наших краях, спросите ротмистра Веригина из жандармского управления дороги. Помогу, чем смогу.
— Спасибо. Берегите спину, а уж за остальное сами.
Он надел китель, шинель, и вышел. Шаги его в коридоре звучали уже не так, как когда я его вёл, а гораздо твёрже.
Я взял со столика «Кодак» и вышел следом.
Стрелецкая стояла все там же, вместе с унтерами.
— Отпустить ее, — сказал им ротмистр. — Идите, но больше тут ничего не фотографируйте.
Эта фраза была адресована уже Стрелецкой.
Унтера, ничего не понимая, отступили от нее на шаг. Девушке это явно очень понравилось, но виду она не подала и протянула руку за фотоаппаратом, который был у меня.
— Пойдемте со мной, в поезде отдам, — сказал я и пошел к вагону.
Она нахмурилась, но ничего не сказала и пошла за мной.
Но до купе мы не дошли. Незачем. Только чтоб опять выслушивать малоприличные офицерские подколы. Я решил объяснить ей все у вагона.
— Держите, — сказал я и вложил «Кодак» ей в руки.
Она схватила аппарат.
— Это произвол. Я буду писать. Я непременно об этом напишу!
— Напишите, — согласился я. — Только сперва выслушайте. Я вытащил вас из военного трибунала и из читинского острога. Камера у вас, протокола нет, и искать вас больше никто не станет. В следующий раз, прежде чем снимать секретные мосты и казённые ящики под носом у жандармов, подумайте головой. Я не сумею вылечить каждого жандарма отсюда до Харбина. На всех меня не хватит.
— Но снимки. — Она уже откинула заднюю крышку и заглядывала внутрь. — Тут крышка открыта. Плёнка…
— Плёнку я засветил. Сам. Только что, у него на глазах. Чтоб не врать ротмистру и чтоб вам же нечего было предъявить, если дело всё-таки дойдёт до прокурора.
Она вскинула на меня глаза.
— Всю? — выговорила она наконец. — Всю плёнку? И переправу, и то, что здесь… всё?
— Не знаю, что у вас было там, но теперь этого уже нет. Иначе я бы не смог отговорить ротмистра от вашего ареста. А вы, фотографируя, работайте головой, а не одним затвором.
Она открыла было рот. Закрыла. Постояла, разглядывая засвеченную ленту, потом снова меня. Сказать ей было нечего, и это, сдаётся мне, бесило её сильнее всего на свете.
— Хорошо, — сказала она. — Возможно, вы спасли меня снова… Но погубили потрясающие кадры. Но все равно… спасибо вам.
Она повернулась и ушла.
* * *
Режим секретности и шпиономания в 1904 году
В связи с началом Русско-японской войны вся Транссибирская магистраль была переведена на «Положение об усиленной (и чрезвычайной) охране». Это означало, что гражданская власть на станциях фактически отменялась, и вся полнота власти переходила к военным комендантам и Жандармским полицейским управлениям железных дорог (ЖПУЖД).
Транссиб был единственной ниточкой, связывающей Европейскую Россию с фронтом в Маньчжурии. Любая диверсия здесь означала катастрофу для всей армии.
1. Что нельзя было фотографировать?
К началу 20 века фотография перестала быть уделом единиц с огромными деревянными ящиками. Появились портативные камеры (как раз вроде «Кодака»), и военное министерство осознало эту угрозу.
Действовали строжайшие «Правила о производстве фотографических съемок». Без специального письменного разрешения с печатью от коменданта или начальника дороги категорически запрещалось снимать:
Любые железнодорожные мосты и виадуки.
Тоннели и водокачки (водокачка — стратегический объект: нет воды — паровоз никуда не едет).
Передвижение войск, процесс посадки и высадки.
Военные корабли, портовые сооружения и доки.
Товарные составы с артиллерией или маркированными ящиками (по ним можно было вычислить калибр и тип боеприпасов, идущих на фронт).
Фотоаппарат приравнивался к оружию шпиона.
2. Почему Байкал был самым секретным местом?
Переправа через Байкал (и строящаяся Кругобайкальская железная дорога) считалась «Ахиллесовой пятой» Российской империи. Это было самое узкое и уязвимое место всей логистики.
Если бы японские диверсанты взорвали хотя бы один мост на скалах Байкала или пустили ко дну паром, Маньчжурская армия осталась бы без снарядов, теплого обмундирования и пополнения. Это означало бы мгновенный проигрыш войны.
Поэтому «Байкал» охранялся как зеница ока.
Еще одной секретнейшей вещью был причал-вилка: уникальное стыковочное устройство, позволяющее загонять вагоны с берега прямо в трюм. Знание его устройства позволило бы диверсантам понять, куда заложить динамит, чтобы парализовать погрузку.
3. Действительно ли «всюду были японские шпионы»?
И да, и нет.
С одной стороны, в стране бушевала параноидальная шпиономания. Жандармы и бдительные обыватели видели шпионов везде. Задерживали студентов, художников, рисующих пейзажи, геодезистов. Любой человек с азиатскими чертами лица (бурят, якут, китаец-чернорабочий) немедленно подозревался в том, что он переодетый японский офицер.
Но с другой стороны — страх был абсолютно обоснован.
Японская разведка (под руководством полковника Акаси Мотодзиро) работала в России блестяще. Это была одна из лучших разведывательных сетей в мире на тот момент.
До войны сотни японских офицеров под видом парикмахеров, прачек, бродячих торговцев и китайских кули (чернорабочих) исходили Дальний Восток и Сибирь вдоль и поперек. Они составили точнейшие карты Транссиба. Японцы вербовали китайцев (или сами переодевались ими). Такой «китаец» сидел на станции, торговал семечками и незаметно делал зарубки на палочке — сколько солдат в серых шинелях проехало на восток, сколько пушек провезли. В 1904 году японцы активно финансировали отряды хунхузов (китайских разбойников, о них подробнее позже).
