— Обществу я не докладываю. Общество не в моих начальниках. — ротмистр взял ее удостоверение. — У меня приказ ловить японских агентов, которых очень интересует эта переправа. А вы тут с аппаратом снимаете ее, секретные грузы и сооружения, при выставленных запретительных табличках. По законам военного времени это, сударыня, не служебные обязанности. Это шпионаж. И судить вас будут не присяжные, а военно-полевой суд, и суд будет недолгим.

— Шпионаж? — Она задохнулась. — Да вы понимаете, что вы говорите? Я три года езжу по России, я писала про холеру в Поволжье, я…

— В комендатуру её, — сказал ротмистр, не дослушав, и повернулся к унтерам. — Оформляем протокол по законам военного времени. Аппарат изъять как вещественное доказательство.

Унтеры шагнули к ней с двух сторон. Один взял её под локоть. Без грубости, но крепко.

Стрелецкая ещё что-то говорила про свободу слова, но голос у неё заметно дрогнул. До неё начало доходить, что тут не редакция и не губернская канцелярия, а что-то совсем другое.

Жалко ее. Опять влезла в неприятности по собственной глупости. Или, вернее, из-за своего характера. Нет, все-таки надо попробовать ее вытащить.

Но лезть туда силой, разумеется, нельзя. Это я понимал хорошо. Тронь жандарма при исполнении, и поедешь не в Харбин, а в обратную сторону, под конвоем, и никакая литера Красного Креста не спасёт. От силы тут никакой пользы. Надо головой думать.

Но та пока молчала. Никаких идей.

Унтер забрал у Стрелецкой аппарат и подал ротмистру. Тот держал в одной руке её документы, а чтобы взять «Кодак», потянулся другой и при этом чуть повернулся в пояснице.

И застыл.

Замер на половине движения, в нелепой перекошенной позе, чуть согнувшись, с поднятым плечом.

Я подошел ближе.

На лбу у ротмистра выступила испарина, хотя кругом стоял мороз. Дышал он осторожно, боясь шевельнуться. Рука с аппаратом повисла в воздухе.

— Ваше благородие? — один из унтеров наклонился к нему. — Не худо ли вам?

Ротмистр не ответил. Только сквозь зубы потянул воздух.

Унтеры растерялись. К такому они явно оказались не готовы. Они привыкли, что командир командует, а не стоит столбом посреди перрона, перекошенный, с аппаратом в повисшей руке. Один зачем-то оглянулся, словно искал, у кого спросить. Стрелецкая, и та перестала возмущаться.

Эту позу ни с чем не спутаешь. Седалищный нерв. Зажало корешок, прострелило, и человек встал, как вкопанный, в той самой точке, где его прихватило.

Я подошёл.

— Спокойно, господа. Я врач, — сказал унтерам и отодвинул одного плечом. Те расступились. Офицеру худо, а врач рядом, кто же станет мешать.

Я встал к ротмистру вплотную, со спины, и заговорил тихо, на ухо, чтоб не ронять его авторитет перед подчинёнными.

— Отдаёт в левую ногу, ротмистр? До самой пятки? Будто раскалённой проволокой прошило?

Он скосил на меня глаз. Дышал через нос, тяжело. Не ответил, но и возражать не стал.

— Спать можете только на правом боку, колени к животу поджав. По-другому никак. Правильно?

Молчание. Но уже по нему ясно, что я угадал.

— Костоправы вам не помогли, только хуже намяли. А доктор после прописал опий. От которого в голове муть, служба валится из рук, и вы порой сами уже не помните, кого и за что ведёте в комендатуру.

Он молчал, но желваки на сером лице ходили. Похоже, я попал в самую точку.

Он смотрел на меня в упор. В глазах у него стояла злость на то, что какой-то штатский расписал его болезнь.

— Вы кто такой? — выговорил он, не разгибаясь.

— Зауряд-врач Красного Креста. Еду на Дальний Восток. И могу вам помочь, прямо сейчас. Но давайте отойдём, не при людях.

Я кивнул ему в сторону, к составу. Он сделал шаг, осторожно, на прямой ноге, и поморщился. Унтеры держали Стрелецкую и смотрели на нас, ничего не понимая.

— У меня в вагоне саквояж, — сказал я, когда мы отошли шага на три. — Пойдёмте сейчас, тихо. Через десять минут я сниму вам боль так, что выйдете прямой, как на смотру. И до самого Харбина забудете, что у вас есть поясница. Сверх того напишу рецепт мази, которая и вправду помогает, а не той скипидарной дряни, что вы в себя втираете без всякого толку.

Ротмистр молчал, переваривал. Боль, видно, держала его за горло крепко.

Я не торопил. Кто хоть раз ловил этот прострел в поясницу, тот меня поймёт. От такой боли человек на стену лезет и про долг забудет, и про присягу, лишь бы отпустило.

— Ждите меня, — сказал он унтерам, не оборачиваясь и не разгибаясь. — Я скоро.

Унтеры переглянулись. Приказ был странный, но приказ есть приказ.

Я повёл ротмистра к составу.

Шёл он тяжело. В одной руке удостоверение Стрелецкой, в другой — ее же фотоаппарат.

Поезд к тому часу уже собрали заново. Наш вагон стоял у самого пакгауза. Я завёл ротмистра в купе и задёрнул дверь.

— Шинель снимите. И китель. Пояс расстегните, — сказал я. — Ложитесь на полку, на правый бок, колени к животу. Как спите.

Он разделся, морщась на каждом движении, и улёгся, как было велено. Я задрал ему сорочку на пояснице и стал щупать.

От поясницы, слева от хребта, тянулся валиком напряжённый мускул, твёрдый, как доска. Я надавил, и ротмистр охнул, дёрнулся. Вот оно. Корешок зажат, мышца вокруг свело судорогой, и одно держит другое в замке, не выпуская. Пока не разомкнёшь, ни мазь, ни опий, ни молитва не помогут.

Из коробки я достал шприц и склянку с раствором кокаина. Воду кипятить было некогда, но я обтер все спиртом. Объяснять, что собираюсь делать, не стал. Незачем. Меньше человек знает заранее, спокойнее лежит.

Отступя от остистых отростков на полтора пальца, в ложбинку между поперечными, я нашёл точку. Ввёл иглу медленно, по чуть-чуть, направляя её вглубь и слегка к середине. Я не полез в сам позвоночный канал. Дал раствор паравертебрально, туда, где нервный корешок выходит из-под костей и где мышца стояла каменным валиком. Потянул поршень на себя. Крови нет, хорошо, в сосуд не попал. Тогда я пустил раствор, неспеша, чтоб разошёлся вокруг нерва. Вытащил иглу, прижал пальцем.

— Полежите так. Сейчас отпустит.

Весь фокус в том, чтоб знать, куда вести иглу. На полпальца мимо, и попадёшь в пустоту, толку ноль. Возьмёшь глубже, чем надо, проткнёшь что не следует. Тут нужна карта. Знать, что под кожей лежит, на какой глубине, и не дрогнуть, когда ведёшь иглу почти вслепую, считая дорогу по косточкам.

Минуты через три валик под моей ладонью стал мягче. Ротмистр заметил это раньше, чем я сказал, и дышать стал глубже.

— Теперь слушайте и делайте, что велю, — сказал я. — Согните эту ногу в колене посильнее. Я держу её ладонью. Давите коленом мне в руку, изо всех сил, как будто выпрямить хотите. Давите. Держите. Считаю до семи. Раз, два, три… семь. А теперь бросьте. Совсем отпустите, размякните весь.

Мышца под рукой дрогнула и поддалась. Я растянул её, осторожно, в ту сторону, куда она пускала, не дальше. Подождал. Повторили ещё раз, потом ещё. С каждым разом нога шла свободнее, и валик опадал.

На третий раз я придержал ему плечо, чуть повернул таз и довёл движение до края. В пояснице у него негромко, но отчётливо хрустнуло. Что-то встало на место.

— Лежите. Не вскакивайте.

Он замер, прислушиваясь к себе, как прислушиваются к тишине после долгого шума. Лежал и почти боялся поверить.

— Теперь садитесь. Медленно. Спустите ноги на пол.

Ротмистр спустил ноги, сел. Лицо у него было такое, будто он ждал, что вот сейчас прострелит, как простреливало уже давно, при каждом неловком движении. Он посидел. Прострела не было. Тогда он встал, осторожно, на пробу, и выпрямился во весь рост. Потом ещё раз, уже смелее, и расправил плечи.

— Нет, — сказал он тихо. — Нету.

— Чего нету?

— Боли. Нету боли. — Он повёл спиной так и эдак, нагнулся чуть-чуть, разогнулся. — Мда. Давно я разогнуться по-человечески не мог. А тут…

— С весны мучаюсь, — продолжил он, осторожно пробуя поясницу ладонью. — Думал, простыл на сквозняке, пройдёт само. Не прошло. Доктор в Иркутске мял, тянул, банки ставил, после за опий взялся. От опия и вправду легче, да служить с ним нельзя, голова не варит. А у меня служба строгая, тут не задремлешь, не до опия. Уж и в отставку подумывал. — Он покачал головой. — А вы за десять минут.