Annotation
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Петербургский врач 5
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Петербургский врач 5
Глава 1
* * *
Принц разглядывал меня так, будто прикидывал, во что я обойдусь казне. Потом обернулся к Беликову.
— А что… хороший он у вас врач?
— Очень хороший, ваше высочество. Один из лучших из всех, кого я знал за тридцать лет.
Приятно такое слышать. Хотя интонации были такими — хороший врач, будет жаль, когда погибнет.
Но сантиментами принц не страдал от слова совсем. Он шагнул к двери и гаркнул в коридор так, что в окне отозвались стёкла.
— Потапов! Живо сюда!
Адъютант влетел через секунду. Встал столбом у косяка. Так себе работа у человека. Я б не смог, честно говоря. Ни за какие деньги.
— Бумагу! Пиши предписание в Главное управление Красного Креста.
Адъютант метнулся к столу, обмакнул перо.
— Потапов, пиши! Сего господина, ввиду выдающихся практических познаний, зачислить в Общество со званием зауряд-врача. Направить на Дальний Восток, в распоряжение Главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурских армиях. По личному моему распоряжению! Пиши, Потапов, пиши!
Потапов писал.
Перо скрипело.
Принц черкнул внизу размашистую подпись, не присаживаясь и даже не перечитав.
Он остановился передо мной. Вблизи стало видно, что глаза у него в красных прожилках, но взгляд жесткий настолько, что дальше некуда. Их бы взглядами с нелидовской коброй свести, интересно, кто кого переглядит.
— Аппарат свой не растеряйте по дороге, доктор. И геройствовать под пулями не вздумайте. Геройствовать там есть кому и без вас. Вы мне нужны при раненых, а не в братской могиле.
— Постараюсь, ваше высочество.
— Не старайтесь. Сделайте.
— Когда могу ехать, ваше высочество?
— Чем скорее, тем лучше. Раненые помирают по своему расписанию, а не по вашему удобству. Ступайте.
На этом аудиенция кончилась.
Веденский уже укладывал прибор в кожаный футляр. Руки у него подрагивали. Беликов подхватил манометр-тренажёр, и вдвоём они понесли всё это к выходу. Я задержался.
Адъютант сложил бумагу, накапал сургуча, придавил печаткой и протянул мне конверт. На сургуче оттиснулся вензель с короной.
— Это вам лично от его высочества. С этой бумагой явитесь в управление общества, вас там оформят и определят.
Конверт я держал в руке, не решаясь спрятать в карман.
— Благодарю.
— Не за что, — ответил адъютант.
Кстати, очень могло оказаться, что действительно не за что. Война — штука такая.
Внизу ждала коляска. Беликов и Веденский уже сидели, держа ящик на коленях, будто гроб. Я влез, кучер тронул.
Ехали молча. Веденский разглядывал свои руки. Беликов смотрел поверх лошадиной спины в одну точку и за всю дорогу не сказал ни слова. Говорить было не о чем. Всё уже сказал принц… и как сказал!
В лечебнице мы поднялись в ординаторскую. Беликов, не снимая пальто, сел за стол и наконец произнёс:
— Поздравлять вас, Вадим Александрович, язык не поворачивается.
— А вы не поздравляйте.
Дверь хлопнула, вошли Лебедев и Кулагин. Лебедев с порога оглядел нас.
— Чего сидите как на поминках? Не пустили вас к принцу или он вашу дудку забраковал?
— Пустили, — сказал Веденский. — И не забраковал.
— Так радоваться надо.
— Нечему радоваться. Вадим Александрович едет на войну.
Лебедев остановился. Кулагин, стягивавший халат, замер с одним вынутым рукавом.
— Куда едет?
— В Маньчжурию. Зауряд-врачом. Принц обещал за это снять с него неблагонадёжность.
Лебедев сел на табурет, тот скрипнул под ним. Помолчал. Вытащил папиросу, но не закурил, мял её в пальцах.
— Дурак ты, Вадим Александрович. Прости за грубость, но дурак.
— Возможно.
— Не возможно, а наверняка. Ты соображаешь, куда лезешь? Эта война никому не нужна. Ни нам, ни им. Наверху рассудили, что японца шапками закидаем, что он мелкий, узкоглазый и воевать толком не умеет. Думать поленились. А он, оказывается, умеет, да иногда и получше нашего. И теперь за барскую дурь русский мужик ложится в маньчжурскую глину. Тысячами. Как трава под зиму.
Он чиркнул наконец спичкой, затянулся. Вообще-то в ординаторской не было принято курить, но сейчас об этом никто ничего не сказал.
— И японский мужик ложится рядом. Ему эта война тоже даром не сдалась, помяни моё слово. Сидел бы дома, рис свой растил. А его погнали. И обоих в одну яму, рядышком. — Дым он выпустил в потолок. — Сидел бы и ты тут, где должен, делал свои штуки. От одной твоей мази с плесенью пользы больше, чем от всей этой войны с начала и до конца.
— Решено уже, Николай Сергеевич.
— Решено, — передразнил он. — Зауряд-врач! Знаешь хоть, кого этим званием жалуют? Студентов-недоучек, которых с третьего курса за хвосты погнали. Фельдшеру оно нос утрёт, спору нет. А человеку с твоей головой это плевок. Тебе кафедру надо держать, а не мотать бинты в товарном вагоне под Мукденом.
— Кафедру мне держать не дадут. А вагон, получается, дадут. Из двух зол выбираю вагон.
Хотя кафедра — не такое уж и зло. Но что сказал, то сказал.
Кулагин, до того молчавший, негромко произнес:
— А я бы тоже поехал.
Лебедев махнул рукой и тот замолчал.
Беликов постучал карандашом по столу.
— Хорошо. Поздно спорить. Давайте о деле. Вадим Александрович, вы уезжаете, и очень скоро. Остаётся всё ваше хозяйство. Давайте по порядку, чтоб ничего не растерять.
Сели за стол. Я рассказал, как выращивать пенициллин на дынях и не только, подробно объяснил, как очищать зеленку и активировать уголь. Беликов поставил заведовать всем этим Кулагина. У того вроде с химией было на отлично, и он еще и пообещал, если что-то непонятно, консультироваться у своих друзей, бывших студентов, инженеров и химиков. Думаю, все будет нормально. А там и я вернусь.
Затем из ординаторской я позвонил на завод. Барышня долго соединяла, в трубке трещало и подвывало, потом отозвался Шварц.
— Дмитриев говорит. Дело такое… у меня времени мало. Я надолго уезжаю из города. Может случиться так, что и насовсем.
— Как насовсем? А трубки? Вторая партия на сходе, третью закладывать собрались.
— Трубки пойдут, как шли. Только по всем делам производства обращайтесь теперь не ко мне, а к доктору Веденскому. Та же лечебница на Тверской. Все мои права на изделие, образцы, отчисления, всё передаю ему.
Шварц помолчал в трубке.
— Куда же вы, если не тайна?
— На войну. В Маньчжурию.
— Господи. Вам-то она зачем?
— Так вышло.
Детали объяснять я не стал и повесил трубку, не дожидаясь лишних вопросов.
— Запишите, Борис Михайлович, его телефон. Воевать с заведующим сбытом будете теперь вы вместо меня. Дело привычное, вы человек упорный.
— Вадим Александрович, — сказал Веденский. — Деньги эти, отчисления ваши, я себе брать не стану. Пусть капают на счёт и лежат. Вернётесь, всё до копейки ваше. А коли… — он запнулся, повертел карандаш. — Словом, полежат, не объедят. Я при них только сторож, и не более того.
