* * *

Глава 16

Поезд встал на станции Маньчжурии засветло (да, именно так называлась станция, одноименно с целым регионом). Почти сразу по коридору прошел проводник, забарабанил костяшками и около каждой двери принялся повторять одно и то же, что господ офицеров, а также всех остальных просят к первому вагону, всех до единого и не мешкая. Голос у него был сонный, но встревоженный. Проснулся, наверное, спозаранку.

Включен ли я в категорию «господ офицеров», непонятно, потому что по строевой части я не числюсь. Но как «все остальные» прохожу точно, поэтому из купе я выбрался. Накинул шинель, влез в сапоги и пошел за всеми, догадываясь, что ничего радостного и успокаивающего не услышу.

На перроне стоял ветер. Дул он тут иначе, чем на прежних станциях, без передышки, очень мрачно и упорно. Да и сама Маньчжурия на станцию походила мало. Скорее на лагерь, который кто-то наспех развернул вокруг путей и бросил недоделанным. Вдоль платформы тянулись штабеля длинных ящиков, и из-под брезента торчали стволы. Орудия, прикрытые на скорую руку. Между колеями расхаживали патрули с винтовками за плечом, и шинели на них были другие. Заамурская стража, пограничники. У этих тут своя земля и даже свой порядок, и на проезжающих они глядели без особого почтения.

Чуть в стороне от путей двое пограничников держали за локти китайца в серой куртке и рылись в его котомке, вытряхивая на снег какую-то мелочь. Китаец стоял смирно, опустив голову. Тут, говорили, в каждом китайском торговце мерещился японский лазутчик, и иногда, как ни странно, не зря.

Офицеры сбивались в кучку у первого вагона. Курили, переминались, поднимали воротники. Я стал поодаль. Гражданские образовали свою небольшую толпу. Стрелецкая была тут как тут. Слава богу, без фотоаппарата.

Суворин вышел не один. С ним был комендант станции, низенький полковник в папахе, рядом с ними — Назимов, тоже почему-то с серым невыспавшимся лицом. Суворин за время пути, такое впечатление, похудел.

— Господа, — сказал он, обведя всех взглядом в наступившей тишине. — С этой минуты мирная поездка окончена. Прошу запомнить число и час. Дальше начинается зона Большого Хингана, и там идет война. Неделю назад на нашем участке хунхузы пустили под откос состав с фуражом.

Кто-то кашлянул. Суворин продолжал.

— Среди вас есть воевавшие, я знаю, — продолжил он. — Но тем не менее объясняю всем. Прошу слушать внимательно, потому что повторять я не люблю, а смерть тут по второму разу не спрашивает. Правила простые. Револьвер с этой минуты при себе всегда. Кобуру не снимать.

— Спать отныне одетыми и обутыми. Про халаты и пижамы забудьте. Налетят ночью — в пижаме из вагона не особенно выбежишь. Шторы задергивать наглухо, лампы прикручивать до малого огня. Освещенный вагон в темноте, господа, это тир. А вы в нем мишени, расставленные для удобства стреляющих.

— И последнее. Начнется стрельба, из вагонов без приказа не выскакивать. Кто выскочит в поле, того в темноте свои же и положат, не разобравши. Сидеть на местах, бить по вспышкам. Поезд по возможности пойдет дальше, не останавливаясь. Стоящий состав, господа, это и есть то, чего бандиты ждут. Если всё же встанем намертво или сойдем с рельс — ждете моего свистка. И только потом выходите и залегайте внутри колеи, под колеса. Прячьтесь от пуль за ними и за рельсами.

Суворин сунул в губы никелированный свисток и выдал три короткие, пронзительные трели.

— Все запомнили? Вот и хорошо. С двух сторон хунхузы бить не будут, чтоб самим себя не перестрелять. Но лучше быть готовым и к этому. Их учат японцы, а они знают толк в хитростях.

Гражданские (и в первую очередь дамы) побледнели и занервничали, но офицеры приняли все это спокойно, почти безразлично Все знали, куда едут. Оболенский даже подобрался и заблестел глазами, будто сулили ему не налет бандитов, а свидание с красивой барышней.

Кто-то из задних рядов спросил, будет ли конвой. Суворин ответил, что конвой появится дальше, на разъезде, вагон с пулеметом, но надеяться надо на себя, потому что налет дело быстрое, а конвой имеет привычку оказываться в другом конце состава.

Комендант добавил скучным голосом, каким читают расписание, что телеграф режут чуть не каждую ночь, что отставших и одиночек находят потом в кустах с перерезанным горлом, и что японцы платят хунхузам серебром и золотом, оттого их и расплодилось без меры. Видно было, что все это он говорит очень часто.

Затем все разошлись, но я к себе отправился не сразу. Любопытно было поглядеть, что делается на путях, а делалось там много чего.

Маневровый паровозик, чумазый и злой, пыхтя, подгонял к голове состава открытую платформу. Я быстро понял, к чему она. Платформа была завалена рельсами, старыми, ржавыми, а поверх рельсов лежали мешки, набитые, надо полагать, песком или землей. Ее прицепили впереди нашего паровоза. Оказавшийся рядом путеец объяснил, не дожидаясь вопроса, охотно, как объясняют приезжему очевидную вещь.

— Это на случай, ежели путь подорван либо стык разобран. Под откос она первой и пойдет, со всем своим железом. А паровоз за ней притормозить успеет. Хитро устроено. Не нами придумано, правда. Жизнь сама подсказала.

Будку паровоза в это самое время обкладывали изнутри. Двое солдат таскали мешки с песком и складывали их по стенкам, по пояс человеку, чтобы машинист с кочегаром могли при стрельбе присесть за насыпь и не словить пулю. Сама кабина от нее не спасает, это понятно. Так же понятно и то, что машинист будет первой целью в случае засады. Когда поезд вести некому, все становится проще.

Путеец в замасленной куртке, с серьезным лицом, покрикивал, чтоб клали без щелей.

— Плотнее, ребята, плотнее. Щель оставите, в нее как раз и прилетит. Закон подлости, он на чугунке первый закон.

Солдаты молча таскали мешки.

Дальше, у теплушек, стоял стук топоров. Солдаты рубили в дощатых стенах бойницы. Свежая доска светлела на темных боках вагонов. Дыры тут же затыкали деревянными чурбачками, чтобы не свистел ветер. А он тут свистеть умеет.

Мешки с песком и землей таскали с перрона в сами вагоны, длинными вереницами. Укладывали на пол и вдоль стен, на высоту в две четверти и даже выше. Бруствер. При обстреле людям полагалось валиться за эти мешки на пол, потому что доска держит пулю не лучше бумаги. К дверям клали пожарные топоры и ломы. Если опрокинет вагон, выжившим придется прорубаться наружу самим, на чужую помощь тут рассчитывать не приходится. В каждую теплушку вкатили по две бочки с водой, на случай если бандиты примутся кидать факелы или бутылки с керосином. Дерево горит хорошо. Сухое дерево с людьми внутри особенно.

У одной из теплушек я задержался. Молоденький солдатик, лет восемнадцати на вид, сидел на корточках и набивал обоймы, неловко, пару раз уронив патроны в снег и подобрав их озябшими пальцами. Руки у него подрагивали, и не от холода.

— Что, боязно? — спросил я. Он вскинул на меня глаза, хотел соврать, да не сумел.

— Боязно, ваше благородие. Сказывают, они ночью налетают, стреляют и режут. А я и не стрелял-то толком, по мишени разве.

— Человек от мишени мало отличается, — сказал я. Утешение вышло так себе, но другого у меня для него не нашлось. Подошедший унтер рядом цыкнул, чтоб не ронял казенное добро.

Другой унтер у двери расставлял своих по сменам и негромко втолковывал.

— Стрелять по вспышкам или когда силуэт увидите. Сидим тихо, бьем прицельно, по их огонькам. И от мешков не отрывайтесь, кто голову высунет, тому ее и снимут.

Солдаты слушали, не перебивая.

Внутри вагонов стоял густой дух ружейного масла. Солдаты вскрывали цинки с патронами, и унтер раздавал, как я понял, по полусотне на человека. Трехлинейки протирали ветошью, снимая с них заводской солидол, желтый и липкий, проверяли ход затворов. По всему составу шел сухой металлический лязг, ни на что не похожий. Унтер-офицеры разбивали людей на смены. Двое всегда у приоткрытой двери с винтовками наготове, остальные отдыхают на полу. Спать велено вполглаза.