«Давай, Лорд, — думал он, не отрывая глаз от красных зон. — Тряхни эту жирную свору как следует. Вытряси из них всё до последнего. Забери их заводы, их земли, их умников, запертых по клеткам. Забери их самих, если упрутся. Не жалей — они не пожалели бы».

Он знал, что просит страшного. Знал, что говорит языком войны, а не закона, и что языком этим обрекает старый мир на слом, но иначе не выходило. Иначе арифметика не сходилась.

«Потому что если мы не бросим всё это в топку сейчас, прямо завтра, — додумал Антон, — то послезавтра бросать будет некому. От нас останется один пепел. И некому будет даже вспомнить, ради каких таких вольностей мы дали себя сожрать».

Он постоял ещё, потом сунул кристалл во внутренний карман, к самому сердцу, развернулся и пошёл к выходу из бункера — туда, наверх, к своим Стражам, периметру и настоящей войне. Свою часть он сделал.

Остальное решит тот, кто умеет считать.

В фойе отеля «Империал» Савелий чувствовал себя картофелиной, закатившейся в хрустальную вазу.

Кругом сиял мрамор, дробился в зеркалах свет огромных люстр, тянуло дорогим парфюмом и кофе. В этом великолепии, сбившись в кучку у дальней стены, жались провинциальные мэры — Савелий, Петрович, грузный мэр, который представился как Никитич, и ещё пяток таких же бедолаг с окраин. Они держались вместе, плечом к плечу, как мелкое зверьё в чужом лесу, и старались не отсвечивать.

Вокруг фланировала элита. Холёные господа в костюмах ценой с годовой бюджет городка Савельева цедили коньяк, перешёптывались, промокали платочками потные лбы. Страх висел в воздухе наравне с парфюмом. Савелий чуял его кожей и оттого вжимался в стену ещё крепче.

— Гляди-ка, — шепнул Петрович, толкнув его локтем. — Едут.

Напротив стеклянных дверей остановились строгие, матово-чёрные, от чего фойе разом притихло. Из машин вышли двое.

Савелий узнал переднего сразу и обмер.

Приехал тот самый Степан Васильевич мэр Воронцовска — настоящая легенда. Савелий представлял его себе этакой глыбой, исполином, а вошёл обычный мужик, ему ровесник, лет сорока с лишком. Только держался он так, что фойе будто фойе разом уменьшилось. Прямая спина, разворот плеч, жёсткий хозяйский взгляд. Костюм сидел на нём как влитой.

Рядом шёл второй, помоложе с виду, спокойный, с ясным незамутнённым лицом. Иван Петрович Морозов, мэр Котовска, про него тоже судачили в поезде. Тот самый мэр, чей город Воронов спас от заводской отравы.

Их тут же облепили со всех сторон. Начались приветствия, расшаркивания и цветистые речи от чиновников и аристократов, что до крови из носу хотели заручиться поддержкой двух любимчиков Воронова.

Степан Васильевич прекратил балаган быстро. Отмахнувшись от нескольких, он бросил взгляд на темный угол и устремился к нему, дернув с собой Ивана.

В тот самый угол, где жался Савелий со товарищи.

— Никак к нам, — выдохнул Никитичи часто заморгал. — Свят-свят. К нам, что ли?

Савелий не ответил. У него отчего-то перехватило горло. Живые наместники Эдема, небожители, до которых ему было как до луны, шли прямо на него и… улыбались.

Они подошли, и Савелий не знал, куда деть руки.

Вблизи Степан Васильевич оказался ещё внушительнее. От него веяло спокойной силой человека, который своё отбоялся давно и навсегда. Мужики повскакивали с диванчика, кто-то едва не опрокинул стакан с остывшим чаем, и встали неловкой шеренгой, не зная, кланяться им или бежать.

— Сидите, мужики, сидите. — Степан повёл рукой, осаживая их. — Чего повскакивали, как на смотру.

Он оглядел их лица, затёртые костюмы, папки с прошениями, прижатые к груди, и что-то в его жёстком взгляде потеплело. Он словно видел в них себя, прежнего.

А потом сделал то, от чего у Савелия окончательно отнялся язык. Шагнул вперёд и протянул руку.

— Степан. Из Воронцовска.

Савелий уставился на эту руку, будто ему протягивали не ладонь, а орден. Потом спохватился, торопливо обтёр свою о пиджак и пожал. Рукопожатие у Степана было крепкое и основательное.

— С-Савелий Игнатич. Мэр, но… — Голос сел, и он откашлялся. — Городок у меня совсем маленький.

— Знаю, что маленький. — Степан усмехнулся уголком рта. — Большими-то городами небожители заведуют, а тянут страну такие, как мы с тобой.

Он пошёл по шеренге, жал руку каждому — Петровичу, Никитичу, всем по очереди, выслушивал имена, кивал. За ним так же молча здоровался Иван Петрович, и в его спокойных глазах не было ни тени той столичной спеси, к которой Савелий за жизнь притерпелся, как к зубной боли.

Никакого высокомерия, ни капли. Двое любимцев самого Лорда, перед которыми лебезила вся раззолоченная свора в фойе, подошли к кучке нищих провинциалов и поздоровались с ними за руку, как со своими.

— Садитесь, чего стоять. — Степан подвинул кресло, грузно опустился в него и кивнул мужикам на диван. — В ногах правды нет. А поговорить нам есть о чём, времени до завтра — вагон.

Мужики опускались на места осторожно, будто под ними был не диван, а тонкий лёд. Савелий сел рядом со Степаном и поймал на себе завистливые, ошарашенные взгляды из глубины фойе. Холёные господа смотрели на нищего поселкового мэра, которого запросто привечает правая рука Воронова, и в глазах их читалось одно: почему выбрали их?

Савелий и сам не знал за что, но впервые за долгую дорогу ему стало чуточку легче дышать.

Разговор пошёл не сразу. Мужики мялись и робели. Развязал языки им Степан простыми, по-хозяйски дельными расспросами. Как зимуете, чем топите, далеко ли до области и мало-помалу отпустило.

Первым осмелел Савелий.

— Степан Васильич, — выговорил он, понизив голос, — вы человек знающий, при Лорде. Скажите как есть. Нам-то завтра… чего ждать? — Он сглотнул. — У меня посёлок голый, котельная на ладан дышит, в бюджете дыра. Случись Лорду спросить — чем я оправдаюсь? Боязно. До смерти боязно, чего уж там.

Мужики притихли, подались ближе. Вопрос был общий, выстраданный, у каждого свой такой сидел под рёбрами.

Иван Петрович вдруг хмыкнул и качнул головой.

— Боязно, говоришь. — Он откинулся, и по спокойному лицу скользнула тень давнего стыда пополам с усмешкой. — Расскажу вам, мужики, как я Лорда встречал, чтоб глупостей не наделали.

Все повернулись к нему.

— Приехал он мой Котовск от заразы спасать. А я ж как мыслил? Большой человек едет, спаситель. Надо встретить чин по чину. — Иван покривился. — Согнал народ на площадь, оркестрик кое-какой выставил, речь заготовил — пышную, со слезой. Стою, значит, грудь колесом, и давай заливать: благодетель ты наш, солнце ясное, осчастливил сирых и убогих… — Он махнул рукой. — А Лорд на меня глянул как на пустое место, как на столб фонарный. И мимо прошёл, будто и нет меня.

Никитич сочувственно крякнул.

— Я думал, сквозь землю провалюсь от стыда, — продолжал Иван. — А он мимо прошёл, да и сровнял тот завод с землёй. Травить перестало в тот же день. — Он обвёл мужиков взглядом. — Вот вам наука. Не нужны ему наши речи. Ему суть подавай, да дело.

Степан слушал, кивал, а потом наклонился вперёд, и в фойе будто стало тише. Заговорил веско, негромко, глядя Савелию прямо в глаза.

— Иван дело говорит. Добавлю от себя одно, самое важное. — Он помолчал. — Не вздумайте врать. Слышите? Никто. Ни словечка. Лорд ложь насквозь видит, и врунов не милует.

— Да куда нам врать… — начал было Петрович.

— И не приукрашивайте, — отрезал Степан. — Это тоже враньё, только трусливое. Не несите ему вылизанных отчётов, где всё гладко да чинно. Он это дух не переносит. — Голос его отяжелел. — У меня дочка, Катюша, по ночам кровью кашляла. Задыхалась от заводского смога, что над городом висел годами. Я и так пробовал, и эдак, в области пороги обивал — без толку. А пришёл Лорд, поставил свой купол и через неделю дочка задышала снова. Стала спать по-человечески.

Он обвёл мужиков потяжелевшим взглядом.

— Так что говорите как есть. Трубы гнилые — так и скажите, гнилые. Денег нет — нет. В области разворовали — назовите, кто и сколько. Не бойтесь. — Степан выпрямился. — Скажете правду — он вас из любой ямы вытащит, как меня вытащил. Он не вашей беды ищет. Он ищет, кто эту беду тащит на горбу и не врёт. Таких он к себе и берёт.