— Вот именно. — Воронов глянул в окно, на встающее солнце, и в уголке губ дрогнуло что-то почти человеческое. — Грех заставлять голодных чиновников ждать. Они от этого нервничают и начинают думать. А думать им вредно.

Артист

Бронепоезд шёл сквозь ночь, как нож сквозь чёрное мясо гор.

Под полом гудело и лязгало железо, вагон потряхивало на стыках. За узкими бойницами проносились чёрные склоны, поросшие лесом, — спящая земля Паназии, ещё не знавшая, что к ней в гости едет беда.

Валерий стоял у тактического монитора и любовался собой в чёрном отражении экрана.

Экипировка сидела безупречно. Она всегда сидела на нём безупречно — что фрак, что лохмотья нищего, что вот эта боевая броня Эдема, тонкая и прочная, как вторая кожа. Артист проверил магазин, загнал обратно плавным отработанным движением и остался доволен звуком. В хорошем спектакле важна каждая деталь, вплоть до того, как щёлкает затвор.

Напротив, заполнив собой половину отсека, сидели его сегодняшние партнёры по сцене.

Серые Стражи. Дюжина молчаливых мужчин, с виду тяжёлых как валуны. Артист знал их историю и оттого смотрел на них с искренним уважением знатока. Когда-то это был лучший отряд Охотников Гильдии. Потом им приказали бросить деревню на растерзание твари, чтобы вытащить из Разлома драгоценный артефакт, — и они приказ нарушили. Спасли людей, но потеряли камень. За это их растоптали, вышвырнули с позором, размазали по обочине жизни, и каждый из них дюжину лет глотал эту горечь поодиночке.

А потом Воронов вернул им капитана, а уже капитан собрал их снова, одного за другим, со всех помоек, куда их раскидала судьба.

Во главе сидел сам Глеб.

Хмурый, молчаливый, с лицом, по которому ничего не прочесть, он точил клинок короткими ровными движениями. Лорд отпустил своего цепного пса с поводка ради такого дела — и пёс ехал отрабатывать оказанную честь. Они были полными противоположностями, и оттого прекрасно дополняли друг друга.

— Капитан, друг мой. — Валерий отлепился от монитора и развёл руками, будто открывал занавес. — Позвольте обрисовать диспозицию нашего маленького представления.

Глеб поднял на него тяжёлый взгляд и ничего не сказал. Он вообще говорил мало. Слова за него говорил оселок, скользящий по стали.

— У нас два номера в программе. — Артист крутнул на мониторе схему Завода, подсветив бетонную коробку с воротами. — Первый — ваш. Грубый, громкий, обожаю такие. Вы не тормозите у ворот, капитан, а прямо въезжаете в них. Прямо этим прелестным многотонным тараном, на полном ходу и с музыкой. Высаживаетесь во дворе и устраиваете паназиатам филиал преисподней с фейерверком и оркестром. Шумите так, чтобы каждый часовой на этом Заводе бросил свой пост и бежал любоваться вами.

Один из Стражей за спиной капитана хмыкнул. Кому-то программа уже нравилась.

— Второй номер — мой. — Валерий приложил ладонь к груди с лёгким поклоном. — Тихий и пошлый, как карманная кража. Пока вы солируете на парадном входе, мы с моими пятнадцатью дарованиями спрыгиваем до удара и заходим с чёрного хода. Через технический шлюз. Вы забираете себе всё внимание зала — а я тем временем выношу из гримёрки то, ради чего мы все надели грим.

Он улыбнулся, и в красном свете улыбка вышла почти дьявольской.

— Ваш грохот — моя тишина, капитан. Чем громче вы, тем незаметнее я. Лучшего аккомпанемента и желать нельзя.

Глеб поднялся. Он был ниже Артиста, но шире вдвое, и места вокруг него будто становилось меньше. Спрятал клинок. Снял с плеча штурмовой комплекс, передёрнул затвор. Этот звук в тесном отсеке прозвучал весомее любой реплики.

— Главное, сделай дело, актёр, — обронил он. Голос у него был рокочущий. — А уж мы пошумим так, что век не забудут.

И впервые за всю дорогу уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо похожем на усмешку.

Артист расхохотался. Где-то впереди машинист дал длинный гудок, и бронепоезд начал разгон перед последним рывком.

Представление начиналось.

Паназиаты у ворот ждали груз, а не смерть.

Их было десятка два — наёмная охрана в лёгкой броне, разморённая ночным дежурством. Завидев далёкий прожектор бронепоезда, они высыпали к путям и замахали фонарями. Состав с рудой ходил тут не впервые. Сейчас он, как всегда, сбросит ход у шлагбаума, протянется во двор под разгрузку, и можно будет вернуться к недопитому чаю.

Бронепоезд не сбрасывал ход.

Чёрная туша росла из темноты, наливалась грохотом, надвигалась и… не думала тормозить. Один из охранников опустил фонарь. Потом попятился. Потом до всех разом дошло, и они бросились врассыпную, спотыкаясь и роняя оружие.

Поезд издал гудок.

Этот рёв прокатился по горам и вернулся эхом. Торжествующий вой стальной твари, почуявшей добычу. А следом многотонная машина на полном ходу врезалась в ворота.

Створки лопнули и сложились внутрь. Сторожевые вышки по бокам качнулись и рухнули, словно подрубленные деревья. Поезд прошил периметр насквозь, волоча на себе обломки арматуры, влетел во внутренний двор и с визгом начал тормозить. Из-под колёс хлестнул сноп искр, осветив двор мертвенным светом.

На миг всё замерло.

А потом борта вагонов рухнули наружу, придавив тех, кто оказался слишком близко и в проёмы хлынули Серые Стражи.

Двор Завода захлестнуло перекрёстным огнём. Над вагонами открылысь люки и турели ударили следом, выкашивая охрану. Стражи, под их прикрытием, разошлись веером.

Глеб шёл в середине, не пригибаясь и командовал штурмом.

Левый фланг. Чисто. Вышка. Снять. Двое к шлюзу. Завод просыпался, огрызался, выплёскивал из казарм заспанных наёмников — и наёмники гибли, едва выскочив на свет, потому что напротив них работали люди, у которых сначала отняли всё, а потом дали один шанс вернуть себе имя.

Двор превратился в мясорубку.

Огонь Стражей выдавливал паназиатов от внутренних построек к бетонному забору. Внутренние посты пустели один за другим. Весь Завод стягивался к парадному входу, заворожённый ревущим в его утробе железным гостем.

В точности как было задумано.

Глеб опустошил магазин, сменил его одним отработанным движением и впервые за бой позволил себе улыбнуться. Двенадцать лет он гнил вышибалой по складам и кабакам, глотал чужое презрение, носил клеймо предателя за то, что когда-то спас детей. А сейчас под его рукой снова был отряд, и отряд снова делал то, что умел лучше всех на свете.

Стражи вернулись домой, а дом их был там, где гремел бой.

В отличие от ада у парадного входа здесь царила тишина.

У задней стены Завода не гремели турели. Только горный ветер шуршал в соснах да издалека, приглушённый расстоянием, доносился рокот Глебова концерта — будто гроза бушевала за соседним холмом. Артист любил эту разницу. Пока на одной сцене ревёт хор и рушатся декорации, на другой, в полумраке кулис, начинается тонкая работа.

Технический тоннель прятался в склоне. Он выглядел как низкая бетонная горловина, забранная решёткой, по которой когда-то отводили грунтовые воды. Двое спецов Валерия склонились над замком, и через несколько секунд решётка отошла без единого скрипа.

— Второй акт, господа, — шепнул Артист и первым нырнул в темноту.

Тоннель вывел в служебный коридор. Где-то наверху дрожал потолок от далёких взрывов, с него сыпалась бетонная пыль. По коридорам уже топотали ноги, хлопали двери, перекликались встревоженные голоса — вся внутренняя стража неслась туда, на грохот, бросая посты, как и было задумано.

И на повороте они столкнулись лоб в лоб.

Десяток паназиатов в форме внутренней охраны вылетели из бокового прохода. Они увидели чужаков в чёрной броне, и вскинули стволы.

Артист не дал им додумать.

Он шагнул вперёд, в свет, и провёл ладонью по лицу. Серебристая маска плеснула по коже волной, и за одно мгновение черты Валерия потекли, перестроились и застыли в чужом обличье. На бойцов смотрело широкое скуластое лицо начальника Завода, которое спецы срисовали с украденного личного дела ещё на базе.