Александр чуть подался к камере.

— Я ушёл из Дворца перед катастрофой, но не для того, чтобы спрятаться в бункере и переждать. Я понял простую вещь: здесь, среди нас, не осталось силы, способной нам помочь. Тогда я снял корону, и пошёл просить о помощи в единственное место на континенте, способное нам помочь — в Эдем.

Он произнёс это название без злости и без подобострастия.

— Меня услышали. То тепло, которое вытащило вас с того света, пришло не из ниоткуда, а из… Эдема. Это Лорд Воонов и его люди нас всех спасли, несмотря на то, что имперская власть и я в том числе, пробовали с ним воевать. Имперская медицина не спасла бы и одного квартала, но Эдем за одну ночь поднял на ноги всю Столицу.

Игнат опустил взгляд на свои руки. Чистая кожа. Ни одной чёрной нити. Он сжал и разжал кулак — пальцы слушались.

— Я обращаюсь к вам как гражданин, а не как Император, — Александр выпрямился. — Империя в прежнем виде мертва. Она не выдержала проверки, а оживлять труп — глупость, за которую снова заплатите вы. Нам нужен новый фундамент без позолоты и без вранья.

Голос его не дрогнул.

— Столица не стала братской могилой только благодаря одной силе. И будет нечестно, если дальше я стану делать вид, что распоряжаюсь здесь я. От лица короны — последнего, что у меня осталось, — я объявляю о переходе Империи под прямое антикризисное управление и уступаю слово тому, кто остановил конец света — Лорду Воронову.

Александр умолк. Несколько секунд он просто смотрел в объектив, а потом коротко кивнул, словно ставя точку, и опустил глаза.

Изображение дрогнуло, серый кабинет с уставшим Императором растаял, а на его место хлынуло что-то настолько чужеродное, что Игнат в первую секунду решил, что произошел сбой, а помехи подсунули старую рекламу южного санатория.

После мёртвой Столицы, после чёрных тел на сером асфальте и паутины, расползавшейся под его собственной кожей, с экрана на него обрушилась живая, густая зелень. Она заполняла кадр целиком — широкие глянцевые листья размером с весло, гроздья соцветий, каких Игнат не видел ни в одном ботаническом справочнике. Лозы, что тянулись вверх и сплетались под прозрачным куполом в живой потолок. Где-то журчала вода. Воздух в этом месте, кажется, можно было пить.

И посреди всего этого изобилия, спиной к камере, стоял человек в простой полотняной рубахе и неторопливо поливал из медной лейки куст роз.

Игнат не сразу понял, что смотрит на того самого Лорда Воронова, которому Император только что отдал целую державу.

Воронов наклонился к розам, осмотрел их с вниманием, какое люди обычно берегут для чего-то по-настоящему важного, и аккуратно срезал секатором побуревший лист. Только покончив с этим, человек заговорил — спокойным голосом, в котором сквозила усталость занятого хозяина, которого оторвали от любимого занятия ради досадной формальности.

— Мне сказали, что сейчас меня видит вся Империя, — произнёс он, перекладывая секатор в другую руку. — Не лучшее, на мой взгляд, применение для эфира, но Александр настаивал, а спорить с человеком, который только что передал власть во внешнее управление, попросту невежливо.

Он перешёл к соседнему кусту, и камера послушно двинулась следом.

— Объяснять вам ничего не нужно. Александр всё сказал, и сказал честно — большего я бы и сам не добавил. Что было, то было. Власть годами поливала эту страну ядом и называла его удобрением, а потом все удивились, что она зачахла.

Воронов наконец обернулся. Лицо у него оказалось спокойное и скучающее. Ему яво все эти выступления были в тягость. Так выглядит лицо человека, размышляющего, не пора ли пересадить рассаду.

— Я буду краток. — Он повёл рукой, обводя сад вокруг себя. — Вот это — здоровая система. Здесь каждый росток получает свет, воду и место ровно за то, что он отдаёт взамен. То, что осталось от Империи, — он кивнул куда-то в сторону, за прозрачный купол, — это сад, который слишком долго не пропалывали. Больной организм, который пока ещё дышит, но дышит из последних сил.

Он присел на корточки, разрыхлил пальцами землю у корней и продолжил так же буднично, словно беседовал не с целым государством, а с одним-единственным садовником-подмастерьем.

— Новая империя примет любого и это не великодушие, просто здравый смысл — хорошему саду всегда нужны руки. Хотите нормальной жизни, тёплого дома, будущего для своих детей? Делайте что-нибудь полезное. Стройте, лечите, растите, чините. Принесите хоть что-то — и система вас напитает, как напитала бы любой росток, тянущийся к свету.

Голос его не повысился ни на ноту, и от этого следующие слова прозвучали особенно весомо.

— А если кому-то милее воровать, паразитировать или просто лежать в ожидании, пока всё наладится само, — пожалуйста. Я никого не держу и никого не ломаю через колено. Перевоспитывать взрослых людей — занятие для дураков. — Он чуть усмехнулся уголком рта. — Но и тянуться к такому человеку лейкой я не стану. Сорняк имеет полное право расти. Просто не там, где растёт сад. Для сорняков всегда найдется поле за забором.

Воронов поднялся, отряхнул ладони и снова взялся за лейку, будто уже забыл и о камере, и о миллионах глаз по ту сторону экрана.

— Так что выбор за вами, и он проще, чем кажется. Каким будет ваше завтра, решаете не я, не Александр и не покойная Империя. — Он наклонил лейку, и тонкая струя пролилась на свежевзрыхлённую землю. — Это ваш сад. Стройте его сами, ну а мы создадим условия для вас. Такие условия, при которых вы сможете расти и созидать, отстраивая своё новое будущее. Это девиз Эдема и теперь девиз новой Империи.

Он не стал прощаться. Просто отвернулся к своим розам, и камера ещё несколько секунд смотрела ему в спину.

Экран погас, и в тёмном стекле панели Игнат увидел осунувшегося человека на чужом диване, посреди квартиры, которая досталась ему за упрямство, а не за заслуги.

Он слышал на своём веку немало больших речей. Помнил, как с трибун гремел князь Долгорукий, опуская кулак на кафедру в такт каждому обещанию. Он клялся в нерушимом величии, сулил врагам погибель, а народу — золотой век. Где теперь и тот Долгорукий, Игнат старался не думать.

Воронов же не обещал ничего. Он даже не смотрел в камеру — возился со своими розами и говорил о судьбе целой страны так, будто прикидывал, не много ли воды он влил в розы. Самым странным было то, что именно эта отстранённость не отталкивала, а притягивала.

Игнат поймал себя на том, что верит этому человеку. Не потому, что тот красиво говорил, — как раз говорил он скупо и буднично. Просто Воронов не пытался казаться спасителем на белом коне. Спасители на белых конях за последние недели все куда-то подевались, бросив их всех умирать в одиночку. Воронов стоял в своём саду, подрезал сухие ветки и предлагал не сказку про величие, а простой закон: хочешь расти — расти, тянись к свету и приноси плоды. Не хочешь — твоё право, но и пенять будет не на кого.

Закон был жёсткий, без капли жалости, но честный. После всего, что Игнат повидал, честность весила больше любой жалости.

Он опустил взгляд на остывшую кружку, что простояла на столе всё это время нетронутой. Отодвинул её в сторону. Потом упёрся ладонями в холодную столешницу и начал подниматься. Колени подгибались. Голова шла кругом. Но он встал.

За окном просыпался город. По проспекту неуверенно шли первые люди. Им всем понадобятся лекарства и еда. Нужен кто-то, кто сядет за баранку и развезёт всё это по адресам, пока чиновники в тёплых кабинетах решают, кому теперь принадлежит Империя.

Город сам себя не восстановит. Склады сами не разберутся. Грузы по больницам сами не доедут.

Игнат оторвался от стола, сделал первый неуверенный шаг к шкафу и понял, что держится на ногах. Значит, выдержит и смену. А уж там видно будет, какой из него росток — тянущийся к свету или сорняк на чужой грядке.

Проверять это лучше всего в деле.

Он стянул с вешалки рабочую куртку и пошёл к двери.

Долгорукий выплывал из темноты медленно. Сознание возвращалось рывками, цепляясь за случайные мелочи — за ровный гул где-то под полом, влажную свежесть воздуха и мягкий зеленоватый свет, проникающий отовсюду и ниоткуда. Он открыл глаза и увидел над собой потолок, какого не было ни во дворцах Столицы, ни в самых дорогих её клиниках.