Костюм на нём был чистый, выглаженный с вечера женой, но локти лоснились, протёртые до блеска. Лучший костюм и единственный приличный. Савелий надел его, как надевают доспех перед сечей, хотя и сам не знал толком, на какую сечу едет.

— Опять задумался, Савельич?

Напротив, на такой же жёсткой полке, теснились его попутчики. Трое таких же, как он, — главы соседних поселений и районов, мелкая чиновная сошка с окраин. Драповые пальто, кепки, авоськи со снедью в дорогу. Государство кликнуло их на Большой Совет державным указом, со всей строгостью, — а на билеты расщедрилось только на общий вагон. Эта скупость пугала мужиков едва ли не сильнее самого вызова.

— Думаю, Петрович, — отозвался Савелий, не отрываясь от окна. — Как есть думаю.

Государство никогда не звало таких, как они, на Большие Советы. Большой Совет — это другой мир, заоблачный, недосягаемый, где сидят губернаторы в золочёных креслах да министры с холёными лицами и вершат судьбы, до которых мужику вроде Савелия не дотянуться при всём желании. Там решают за них. А их самих туда отродясь не пускали даже на порог.

И вот — пустили. Прислали указ с гербовой печатью: явиться в Столицу к такому-то числу. Без отговорок.

С чего бы вдруг.

Савелий покосился на папку под локтем, вздохнул и снова уставился в окно. За мутным стеклом проплывала серая, мокрая и бедная родина, что выслала его в неведомую даль на жёсткой полке общего вагона, гадать всю дорогу, чем обернётся для маленького человека внимание сильных мира сего.

Внимание сильных к маленьким людям он за свою жизнь видел всего пару раз. И оба раза ничего хорошего из этого не вышло.

К полудню проголодались, и на столике расстелили газету.

Снедь была дорожная и нехитрая. Ещё теплая варёная картоха в мундире, завёрнутая в тряпицу. Пяток яиц. Краюха хлеба, шмат сала под марлей, пучок зелёного лука. Кто-то выставил термос, кто-то — банку огурцов, и купе наполнилось тем особым запахом дальней дороги, что знаком каждому, кто ездил в общих вагонах.

Ели нехотя. Кусок не лез в горло, и руки тянулись к еде больше от нервов, чем от голода. Чистили яйца, макали лук в крупную соль, жевали молча, и каждый думал своём.

Первым не выдержал Петрович — сухонький мэр райцентра с соседней ветки, мужичок дёрганый и пугливый.

— Савельич, а всё ж таки. — Он отложил недочищенное яйцо. — За что нас-то, а? Вот скажи. Отродясь нашего брата ни на какие советы не таскали. Там губернаторы, министры, тузы. А мы кто? Мы тьфу, мелочь подзаборная. Зачем мы им сдались?

— Кабы знать, — буркнул Савелий.

— А я тебе скажу зачем. — Голос у Петровича дрогнул, и он понизил его до шёпота, будто стены вагона могли подслушать. — Чистка это, мужики. Как пить дать чистка.

За столиком стихли. Даже жевать перестали.

— Сами посудите. — Петрович обвёл попутчиков взглядом загнанного зверька. — Новая метла пришла, верно? Лютая. Власть переменилась. А что первым делом делает новая власть? Старую сволочь к ногтю. Вот и нас вызвали. Под одну гребёнку. Спросят за всё разом.

— За что с нас спрашивать-то? — подал голос третий, грузный мэр из угла. — Мы, чай, не воровали.

— А деньги дорожные? — взвился Петрович. — Те, что на трассы спускали? Где они, деньги те? До нас-то и копейки не дошло, в области всё осело, по карманам растащили! А спросят с кого? С того, кто внизу сидит. С нас! Скажут — куда подевал, Петрович, деньги-то? А я почём знаю, куда! Я его их в глаза не видел!

Он осёкся, тяжело дыша, и в купе повисла тягостная тишина. Слова Петровича легли на душу каждому, потому что каждый знал — всё правда. Спускали наверху щедро, до низу не доходило ничего, а отвечать, случись чего, всегда маленькому.

Савелий медленно дожевал хлеб. Отёр пальцы о газету. И спокойно, устало сказал, как говорят люди, которым давно нечего терять.

— Да и пусть спрашивают. Пусть хоть к стенке.

Мужики обернулись к нему.

— Я ту котельную, — Савелий кивнул куда-то за окно, в сторону оставленного дома, — третью зиму скотчем держу да молитвой. Трубы гнилые, котёл на ладан дышит, запчастей нет, денег нет, из области одни отписки. А в посёлке старики, дети, роженицы. И каждую зиму я молюсь, чтоб не лопнуло, не встало и не померз никто. — Он помолчал. — Так что если меня в Столице к стенке — оно, может, и легче будет. Хоть высплюсь перед смертью.

Сказано было без надрыва, обыденно, и оттого страшно. Петрович сглотнул и отвёл глаза. Никто не нашёлся, что ответить.

За окном громыхнул встречный состав, тряхнул вагон, и стаканы тонко звякнули в подстаканниках.

Разговор сам собой свернул на виновника, ради которого их сорвали с мест и повезли через полстраны.

— А правду бают, что он город из пепла поднял? — подал голос грузный мэр из угла, и в голосе его страх мешался с детским любопытством. — Воронцовск-то. Будто там разруха была, бандиты, а он пришёл — и за год конфетку сделал?

— За год, — фыркнул Петрович. — Скажешь тоже. Еще быстрее! Мне сват рассказывал, у него кум в Воронцовске на стройке. Говорит, Лорд этот поутру глянул на трущобы, рукой повёл — и к вечеру стоят дома. Чистые, светлые, с отоплением. Как грибы повылазили.

— Брешет твой сват, — отрезал грузный. — Рукой повёл? Так не бывает.

— А чудеса его, по-твоему, бывают?

— Чудеса бывают, а чтоб рукой махнул и дом вырос — это уже сказки бабьи.

Савелий слушал молча, грея ладони о стакан. Он и сам не знал, чему верить. Слухи про нового Лорда ходили по всей стране, один другого чуднее, и в каждом была своя доля правды, обросшая по дороге выдумкой, как днище лодки ракушками.

— Ты, Петрович, главное путаешь, — встрял грузный. — Сперва не Воронцовск был. Сперва он Котовск забрал.

— Да как же Котовск, когда Воронцовск!

— А вот так. Котовск! Там завод травил всё кругом, земля гнилая, люди звереют. Иван Петрович, мэр ихний, уж на что бился — ничего не мог. А Лорд пришёл, завод тот прикрыл, землю вылечил. Вот с Котовска и пошло.

— Путаешь ты всё. — Петрович замахал руками. — Воронцовск первый был! Это уж потом, как кланы на него полезли, он осерчал да и Котовск под себя подмял, и весь край заодно в Эдем превратил. Я точно знаю, мне человек верный сказывал!

— Твой верный сказывал, мой верный сказывал. — Грузный махнул рукой. — А как оно на деле было, поди разбери.

Спорить можно было до хрипоты, и оба это чувствовали, оттого и завелись. Но за спором, за путаницей в датах и городах, проступало одно, в чём сходились все. Был серый умирающий край, каких по стране без счёта, а стал — Эдем. Рай земной, про который рассказывают, понизив голос, как про святое.

— И ведь что обидно, мужики. — Грузный пригорюнился. — Это ж не с неба свалилось. Это ж теперь простые мэры, вроде нас, на местах своими руками делают. Дали им чертежи, семена эти, технологии — и поднимают захолустья. Сами! Такие же как мы, только им повезло под Лорда попасть.

Над столиком повисла тихая и тоскливая зависть. Зависть человека, что всю жизнь латал гнильё, к человеку, которому дали наконец настоящий инструмент.

— Это ещё что. — Петрович вдруг оживился, оглянулся на дверь купе, понизил голос. — Я вам, мужики, такое расскажу — не поверите. Про нашего губера.

Все придвинулись.

— Как пришёл ему ультиматум от Лорда, так его, голубчика, и затрясло. — Петрович смаковал каждое слово. — Бледный ходил, руки ходуном. И что удумал? В Воронцовск названивать! Степану Васильевичу, мэру тамошнему. Тот ведь с Лордом на короткой ноге, чуть не каждый день при нём.

— И чего? — Савелий отставил стакан. — Спрашивал, поди, сколько занести?

— Да куда там заносить! — Петрович аж подпрыгнул. — Губер чуть не плакал в трубку! Как, мол, быть, как себя на Совете держать, какой подарок Лорду нести, чтоб шкуру спасти? Уж он и про золото лопотал, и про подношения. А Степан Васильевич послушал этот лепет, хмыкнул да и говорит…

Петрович выдержал паузу, обвёл всех глазами.

— «Будь, говорит, естественным и не вздумай врать. Он, говорит, насквозь всё видит, любое вранье. Соврёшь — осерчает, а гневить его себе дороже. Приезжай да говори как есть».