— Костя на связи. Доложу обстановку. — Лебедев никогда не тратил слов впустую; время для него было деньгами в самом буквальном смысле. — Транш перехвачен. Все деньги синдиката сели на офшоры Казначея так чистенько, будто Квасов сам их туда сгрёб. Контрразведка уже шепнула Багрову про пропажу. Мясник звереет. — Короткая пауза. — Таймер пошёл. У тебя примерно час, прежде чем на станции начнёт греметь. Постарайся управиться раньше.

Артист усмехнулся, а в зеркальце ему усмехнулся Помощник.

— Передай Маэстро, что занавес поднимается, — обронил он чужим голосом. — За пару минут до выхода я бы попросил тишины за кулисами.

— Это театр одного актёра, Валера, — сухо отозвался Лебедев. — Зрители уже за столом. Не переигрывай.

Артист не ответил. Он уже выходил из роли наблюдателя и входил в роль посланника.

Он накинул безупречный пиджак, сидевший на нём теперь так, будто шился под чужие плечи, тронул запонки, проверил узел галстука. Движения он сделал другими — медленнее, увереннее, с той ленивой барственностью, какую дают только большие деньги и право казнить.

Снаружи коротко мигнули фары. К фургону, шурша шинами по мокрому асфальту, подкатил кортеж — те самые, что час назад взяли Волкодавы. За рулём и на местах охраны сидели теперь люди Крайнова, надевшие чужую форму с той же лёгкостью, с какой Артист сменил лицо.

Артист шагнул в распахнутую дверцу головной машины. Кортеж бесшумно тронулся к ярко освещённому подъезду ресторана, где его давно и нервно дожидался Губернатор Самойлов.

Закрытый зал ресторана тонул в тёплом золоте приглушённого света ламп под абажурами. Стол был накрыт на двоих, по высшему разряду, но второй прибор пустовал уже больше часа, и от этого Губернатору Самойлову кусок не лез в горло.

Он трижды посылал помощника набрать номер посланника — и трижды натыкался на «вне зоны доступа», будто абонент провалился сквозь землю. Самойлов уговаривал себя, что это дождь, что размыло трассу, что у людей Дракона свои причуды со связью. Уговаривал — и не верил. Брюхо, отрастившее за годы безнаказанности отменное чутьё на беду, подсказывало: что-то идёт не так.

Поэтому он жрал. Самойлов всегда жрал, когда нервничал, и сейчас кромсал стейк с остервенением, будто тот был во всём виноват.

И когда снаружи, заглушая дождь, рыкнули моторы и к подъезду подкатил знакомый кортеж, Самойлов едва не подавился от облегчения.

Двери в зал распахнулись без стука.

Посланник вошёл так, как входят люди, которым не нужно спрашивать разрешения. За его плечом, у самых дверей, встали двое в одинаковых охранника в тёмных костюмах. Самойлов скользнул по ним взглядом и успокоился окончательно: всё как всегда. Та же охрана, тот же человек, та же надменная повадка правой руки Дракона.

Откуда Губернатору было знать, что под этими тёмными костюмами скрывались гончие Крайнова, а холёное лицо напротив было выращено артефактом этим самым вечером.

Губернатор расцвёл. Радушие хлынуло из него, как из прорванной трубы.

— Ну наконец-то! — Он отбросил нож, привстал, замахал рукой на пустующий стул. — А я уж, грешным делом, забеспокоился! Дороги, погода, сами понимаете… Садитесь, дорогой, садитесь! У меня тут повар — кудесник, а к вырезке мы откупорим такое, что Господин Чо нам обоим позавидует. Ну, по следующей партии всё в силе, я подготовил выкладки…

— Я здесь не за этим.

Улыбка Губернатора дрогнула и стала меньше.

— Господин Чо крайне разочарован, Самойлов. — Голос посланника был тих. От этого спокойствия по залу будто потянуло сквозняком. — Мы платим вам за стабильный транзит и тишину на линии. Господин Чо не любит сюрпризов, а сегодня вечером сюрприз постучался прямо в его двери.

— Какой… сюрприз? — Самойлов осторожно отложил вилку.

— Ваш человек. — Посланник чуть склонил голову набок, разглядывая Губернатора с холодным любопытством. — Ваша бешеная собака сорвалась с поводка, перемахнула через вашу голову и теперь скулит у ног Господина Чо. Жалуется, что её обделили, что украли её долю и требует её у нас.

Самойлов медленно опустил вилку.

Он не стал переспрашивать, кто, потому что знал свою свору наперечёт, и пёс, у которого хватило бы клыков сунуться к самому Дракону, был только один.

Багров.

В раздувшемся от безнаказанности мозгу Губернатора всё мгновенно встало с ног на голову. Если Мясник вышел на самого Чо за его спиной — значит, метит на его место и готовит перехват. Значит, всё это время точил нож, пока он, Самойлов, даже не подозревал об этом и относительно честно делился с партнёрами. Деньги, поставки, синдикат — генерал тянул лапы ко всему сразу.

А посланник стоял и смотрел, как в глазах Губернатора занимается медленный жадный пожар. Наживка ушла на самое дно. Оставалось подсекать.

Артист дал пожару разгореться. Он умел держать паузу — знал, что молчание на сцене порой бьёт сильнее любой реплики. Зритель сам достроит худшее, если дать ему время.

— Хотите знать, чего именно он требует? — наконец произнёс посланник, и голос его упал почти до шёпота, заставив Губернатора невольно податься вперёд. — Извольте.

— Час назад ваш генерал связался с людьми Господина через вашу голову и поставил условие. Отныне за охрану эшелонов синдикат платит лично ему, мимо вашей общей кассы. Деньги просит на отдельный счёт, к которому вы, Самойлов, не имеете отношения.

Вилка в руке Губернатора тихо звякнула о тарелку.

— А если синдикат откажется торговаться с прислугой, — посланник пожал плечами с той же ленивой брезгливостью, — генерал обещал остановить поезда. Встанут поставки руды и тогда нам уже будет неважно, кто здесь губернатор, а кто конюх.

Самойлов постепенно багровел, словно чайник на плите. Краска заливала шею, поднималась к щекам и к лысине, жилы на висках вздулись. Он смотрел в одну точку поверх плеча посланника, и было видно, как в этой точке он уже рвёт Багрова на куски.

Сцена была готова к финалу.

Он шагнул ближе — впервые за весь разговор сократив дистанцию, — и наклонился к Губернатору так, чтобы тот ощутил, что приговор выносят лично ему.

— Синдикат не торгуется с шестёрками, Самойлов. И не желает разбираться, кто у вас в доме хозяин. Это ваша грязь, вы и подотрите. — Голос посланника был ровен и сух, как шелест бумаги. — Господин Чо передал вот что. Либо сегодня к ночи ваш Багров будет сидеть на цепи, охранять поезда и молчать, либо синдикат вынимает с вашего Востока все деньги до копейки и уходит туда, где умеют держать своих псов. И тогда, Самойлов, вы останетесь разбираться со всем самостоятельно.

Посланник распрямился. Его роль была отыграна, занавес можно было опускать.

Оставалось только одно. Чтобы где-то на окраине города генерал Багров, такой же взбешённый, в эту самую минуту двинул свои силы к узловой станции — и сам, своими руками, превратил ложь Артиста в чистую правду.

Самойлов не дослушал. Точнее, он услышал ровно столько, сколько было нужно, а остальное уже не имело значения. Грузная рука Губернатора нашарила на столе терминал, толстые пальцы заплясали по экрану. Он явно собирался стереть зарвавшегося Мясника в труху прежде, чем тот успеет довести свою измену до конца.

И в этот самый миг, когда палец Губернатора завис над вызовом, двери VIP-зала с грохотом распахнулись.

Артист едва не зааплодировал. Тайминг был безупречен — такой не вымуштруешь и за год репетиций. Так совпадает только тогда, когда всем оркестром дирижирует кто-то очень умный.

В зал ввалился потный и бледный человек с прилипшими ко лбу волосами и галстуком, сбившимся набок. Артист знал это лицо по досье Крайнова. Казначей Квасов собственной персоной, который вёл чёрную бухгалтерию картеля и на чьи офшорные счета Лебедев этим утром аккуратно перебросил пропавшие деньги синдиката.

Сейчас на его лице был написан животный ужас человека, который только что заглянул в собственную могилу.