Тишина после этого взрыва стояла плотная. Перепуганный министр в углу, кажется, перестал дышать совсем — он только что своими глазами увидел, как Светлый Патриарх отрекается от всего, во что Светлые кланы верили веками, и осознание это явно не помещалось в его бюрократической голове.

А Патриарх Воронов сиял.

Старик медленно поднялся, обошёл стол и собственноручно наполнил рюмку Орлова до краёв — жест, в их кругу означавший высшее уважение. Затем поднял свою.

— Вот теперь, Илюха, — произнёс он с восторгом, — ты заговорил как патриарх. Наконец-то. А то всё кудахтал, как медбрат при покойницкой.

Они чокнулись. Хрусталь звякнул в тишине, и звук этот, на слух Себастьяна, прозвучал на удивление похоронно — будто где-то закрылась последняя дверь.

Себастьян бесшумно подобрал упавшую на пол пробку и отметил для себя, что Светлый Патриарх окончательно и бесповоротно перешёл на тёмную сторону. Случилось это, если быть точным, на шестой рюмке двухсотлетнего коньяка. При деятельном содействии одного дворецкого и полном попустительстве этого дворецкого собственной совести.

Совесть Себастьяна, впрочем, давно и прочно молчала. Её, как и многое другое в этом доме, он держал под идеальным контролем.

Он долил обоим патриархам ещё. Вечер, судя по всему, только начинался, а пьяные планы людей такого калибра имели обыкновение к утру становиться государственными указами. И кому-то предстояло всё это записать, согласовать смету и проследить, чтобы безумие было исполнено в срок и по высшему разряду.

Кому-то. Себастьян уже знал кому.

К полуночи галстуки уже валялись где-то под столом, рядом с остатками министерской выдержки. Два патриарха, старый и новообращённый, придвинулись друг к другу и принялись кроить Большой Совет заново, с энтузиазмом школьников, задумавших грандиозную пакость.

Министр культуры, доселе благоразумно молчавший, совершил роковую ошибку. Он принял короткую паузу за приглашение к диалогу.

— Что касается меню, господа, — осторожно подал он голос, цепляясь за единственную область, в которой ещё чувствовал себя экспертом, — я бы рекомендовал классический фуршет. Чёрная икра, осетрина, фуа-гра. Дабы подчеркнуть статус и…

Он не договорил.

Новообращённый Патриарх Орлов медленно повернул к министру голову. В его глазах не осталось и следа того доброго доктора, что полжизни латал чужие тела. На министра смотрел человек, только что переставший себе лгать, — и оттого вдвойне страшный.

— Икра? — переспросил он тихо. Потом грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули рюмки. — Какая, к чёрту, икра⁈ Этим глистам⁈ Этим пиявкам, что веками сосали из страны кровь⁈

Он навис над столом, и в реве его прорезалась вся та ярость, что копилась полжизни под маской смирения.

— Перловку им! Слышишь⁈ Перловку, в солдатских бачках! С тушёнкой третьего сорта, с комками! Пусть жрут пайку, как жрёт её солдат на границе, которого они кормили объедками! Хватит. Накормились.

Себастьян, стоявший у буфета, внешне не дрогнул ни единым мускулом. Внутренне же он уже открыл воображаемый блокнот и сделал первую запись. Перловая крупа, оптом, тонн — уточнить по числу делегатов. Бачки армейские, желательно с подлинной ржавчиной для аутентичности. Тушёнка низшего сорта — поставщика найти будет несложно, такого добра на складах в избытке. Деталь дикая, но, по чести говоря, исполнимая. Себастьян занёс её в смету без малейшего сопротивления.

Воронов слушал всё это, и лицо его расплывалось в блаженной улыбке. Молодой задор соратника явно пришёлся ему по душе. Когда Орлов выдохся, старик задумчиво покрутил в пальцах бокал, и Себастьян понял, что сейчас прозвучит вклад самого Патриарха. Вклад Вороновых всегда отличался известной… монументальностью.

— Перловка — это хорошо, — одобрительно кивнул старик. — Это для желудка. Но надо ещё для души. Для атмосферы. — Он мечтательно прикрыл глаза. — Знаешь, что мы поставим в фойе, Илюха? Прямо у входа, чтоб каждый сразу увидел. Гильотину. Настоящую, рабочую, с остро наточенным ножом. И палача рядом в капюшоне. Пусть стоит, точит лезвие и молчит.

Он открыл глаза, и в них плясали черти.

— Пусть заходят и сразу прикидывают, по размеру ли им новый воротник.

Министр культуры издал тихий звук, похожий на писк придавленной мыши.

Себастьян сделал в воображаемом блокноте вторую запись, столь же обстоятельную, как первая. Гильотина — изготовление на заказ либо аренда исторического реквизита; уточнить, сохранились ли рабочие экземпляры, или проще заказать новую у кузнецов Эдема. Заточка ножа — отдельной строкой, ибо тупая гильотина есть оскорбление как для казнимого, так и для зрителя. Палач — позиция нештатная; вероятно, придётся привлечь кого-то из людей Глеба, у них с этим строго и со вкусом. Услуги палача внести в смету по разряду «декорации и сопровождение мероприятия».

Где-то на этих словах министр культуры окончательно покинул компанию. Из-за стола он не вышел. Он медленно, как подтаявшая свеча, сполз со стула под стол, где и затих, видимо, найдя в темноте и тесноте некое подобие безопасности. Бедняга так и не сумел переварить простую истину: мир, в котором он был министром, перестал существовать, а в новом мире икра больше не была валютой.

Себастьян приблизился, чтобы убрать пустую бутылку, и на пути его оказалось распростёртое под столом тело министра. Дворецкий не стал его тревожить. Он лишь чуть приподнял поднос, перешагнул через поверженного слугу старого режима с безупречной грацией и продолжил свой путь, не пролив ни капли.

Вернувшись на пост у буфета, Себастьян мысленно перечитал составленную смету. Перловка в ржавых бачках. Гильотина с наточенным ножом. Палач по статье «декорации». Любой нормальный человек на его месте усомнился бы если не в законности, то хотя бы в здравомыслии происходящего.

Себастьян не усомнился. Он давно усвоил, что в этом доме грань между безумием и государственной политикой — вещь сугубо формальная, и проводит эту грань, как правило, именно он, своей рукой, занося очередной кошмар в нужную графу бюджета. В том и состояло его ремесло. Превращать бред гениев и чудовищ в аккуратный документ, который можно исполнить и подписать.

Оставалось, по его прикидкам, обсудить лишь одну деталь — музыкальное сопровождение. И, словно подслушав его мысли, Патриарх Воронов вдруг хлопнул себя по лбу, потянулся к аппарату связи и расплылся в той самой улыбке, от которой у разумных людей холодело внутри.

— Слушай, а ведь нам нужен оркестр…

Аппарат послушно соединил Патриарха с тем, кому в этот час меньше всего полагалось отвлекаться на оркестры. Над столом, среди пустых бутылок, развернулось изображение генерала Брусилова.

Генерал явно был не в кабинете для светских бесед. За его спиной по тёмному залу ползли тактические голограммы, сновали офицеры, мигали колонки готовности. Человек, на чьих плечах в эти часы лежала высадка, способная за сутки стереть с карты целую страну, выглядел собранным и предельно сосредоточенным — ровно до того мгновения, пока не разглядел, кто и в каком состоянии его вызывает.

— Брусилов! — радостно взревел Воронов, едва не уронив бокал. — Дорогой ты мой! Дело государственной важности!

На лице генерала отразилась недолгая человеческая борьба — между уставом, требующим немедленно оборвать связь, и очевидным фактом, что на проводе один из тех немногих людей, которым он не мог отказать. Долг проиграл с разгромным счётом.

— Слушаю, Александр Сергеевич, — осторожно произнёс Брусилов, и Себастьян уловил в его голосе тень обречённой улыбки.

— Слушай. У тебя оркестр есть? — Воронов навалился на стол. — Военный, бравурный. Нам для Совета нужен. Чтобы вся эта мразь шла по красной дорожке прямиком к гильотине — и под имперский марш, понимаешь? Чтоб торжественно!

То, что случилось дальше, Себастьян нашёл по-своему поучительным. Он давно подозревал, что одержимость в этом доме заразна, и теперь получил тому очередное подтверждение.