– Как вы смеете утверждать, будто я похоронена заживо!

– Как же цепко женщины держатся за те самые цепи, что их сковывают! Вам индуистский обычай кажется варварским – а хватило бы у вас отваги явиться сюда нынче вечером, если бы Конфедерация не нуждалась в вас?

Подобные рассуждения неизменно ставили Скарлетт в тупик. Его речи сбивали с толку еще и потому, что ей смутно чудилось: в них, возможно, и кроется доля правды. Но сейчас следовало во что бы то ни стало поставить наглеца на место.

– Разумеется, я бы не пришла. Это было бы… ну… проявлением неуважения к… выглядело бы так, словно я его не люби…

Его глаза терпеливо ждали продолжения, светясь циничной усмешкой, и договорить она так и не смогла. Он прекрасно знал, что Чарльза она не любила, и не давал ей укрыться за теми милыми, пристойными чувствами, которые полагалось выражать в её положении. Какое же это несчастье – иметь дело с мужчиной, который не является джентльменом. Джентльмен всегда притворяется, будто верит даме, даже если знает наверняка, что та лжёт. Таков незыблемый закон южной галантности. Джентльмен обязан соблюдать правила, произносить надлежащие слова и всячески облегчать жизнь леди. А этот человек, казалось, вовсе не считал правила обязательными и, судя по всему, находил удовольствие в разговорах о вещах, о которых приличные люди предпочитают молчать.

– Я жду, затаив дыхание.

– Я нахожу вас отвратительным, – бессильно бросила она, потупив взор.

Он наклонился через прилавок так низко, что его губы почти коснулись её уха, и зашипел в манере, весьма напоминающей театрального злодея:

– Не страшитесь, прекрасная леди! Ваша ужасная тайна в полной безопасности со мной!

– О! – пылко прошептала она. – Как вы дерзаете говорить подобное!

– Я лишь желал облегчить вашу душу. Что бы вы предпочли? Чтобы я воскликнул: «Будьте моей, красавица, или я всё открою»?

Она невольно встретилась с ним взглядом и увидела, что его глаза смеются так озорно, как умеют только маленькие мальчишки. И внезапно Скарлетт рассмеялась. В самом деле, всё происходящее было слишком нелепо. Он тоже рассмеялся, громко – столь громко, что несколько матрон в углу недовольно обернулись в их сторону. Увидев, как весело проводит время вдова бедного Чарльза Гамильтона в обществе совершенно незнакомого мужчины, они тотчас сблизили головы и принялись негодующе шептаться.

Раздалась барабанная дробь, и с разных сторон послышалось шиканье, когда доктор Мид вновь поднялся на эстраду и вскинул руки, призывая к тишине.

– Мы все обязаны выразить глубокую признательность очаровательным дамам, чьи неустанные и патриотические труды не только обеспечили этому базару финансовый успех, – начал он, – но и преобразили этот суровый зал в истинную обитель красоты, в сад, достойный тех прекрасных роз, что я вижу перед собой.

Зал отозвался одобрительными рукоплесканиями.

– Дамы пожертвовали не только своим временем, но и плодами своего труда, и оттого все эти чудесные вещи на прилавках стали вдвойне драгоценны, поскольку они сотворены нежными руками южных женщин.

Снова раздались восторженные выкрики, и Ретт Батлер, по-прежнему небрежно опиравшийся на прилавок подле Скарлетт, шепнул:

– Напыщенный козёл, не нахожу иного слова.

Она поражённо уставилась на него, поначалу возмущённая таким святотатством в адрес самого уважаемого человека в Атланте. Но доктор Мид и впрямь напоминал козла, особенно когда его серая бородка начинала дёргаться с такой живостью, что Скарлетт стоило немалых трудов не прыснуть со смеху.

– Но этого недостаточно. Добрые леди госпитального комитета, чьи заботливые руки облегчали страдания стольких мучеников и вырывали наших доблестных воинов буквально из пасти смерти, знают обо всех наших нуждах. Я не стану их перечислять. Нам необходимо золото, чтобы закупать в Англии медикаменты и инструменты. И сегодня среди нас присутствует отважный капитан, который уже целый год с успехом прорывает блокаду и сделает это вновь, чтобы доставить нам всё необходимое. Капитан Ретт Батлер!

Застигнутый врасплох, контрабандист всё же отвесил поклон с безупречной грацией – чересчур безупречной, как подумала Скарлетт, пытаясь понять, что именно её в этом задевает. В его жесте сквозило нечто избыточное, словно он нарочно переигрывал с вежливостью, в глубине души презирая всё собрание. Зал взорвался аплодисментами, а дамы в углу вытянули шеи. Стало быть, вот с кем так весело болтала вдова бедного Чарльза Гамильтона! А ведь года еще не прошло с его кончины!

– Я прошу у вас жертвы, – продолжал доктор, – но жертвы столь ничтожной в сравнении с теми лишениями, что ежедневно терпят наши герои в серых мундирах, что она покажется вам почти пустяком. Дамы, мне необходимы ваши драгоценности. Мне ли они нужны? Нет, их требует сама Конфедерация, и я убеждён, что никто не станет их удерживать. Как дивно сверкает камень на изящном запястье! Как ярко золотые броши сияют на груди наших патриоток! Но куда величественнее будет ваша жертва, нежели всё золото и самоцветы Востока. Золото будет переплавлено, камни проданы, а вырученные средства пойдут на спасение жизней. Дамы, сейчас к вам подойдут двое наших раненых героев с корзинами, и…

Окончание фразы потонуло в буре восторженных криков.

Первым чувством Скарлетт было глубокое облегчение: слава Богу, траур не дозволял ей носить драгоценные серьги, массивную золотую цепь бабушки Робийяр, браслеты из золота с чёрной эмалью и гранатовую брошь. Она приметила маленького зуава с плетёной корзиной на здоровой руке – он начал обход как раз с её стороны зала. Дамы, от юных девиц до почтенных матрон, смеясь и торопясь, снимали свои украшения. Слышались вскрики притворной боли, когда серьги выдёргивали из ушей; женщины помогали друг другу расстёгивать упрямые замочки ожерелий и отстёгивать броши от лифов. В воздухе стоял непрерывный нежный перезвон металла и доносились возгласы: «Погодите, я сейчас расстегну! Вот, возьмите!» Мейбелл Мерривезер стягивала свои прелестные парные браслеты. Фанни Элсинг, воскликнув: «Матушка, позвольте?», извлекала из волос жемчужную шпильку в тяжелой золотой оправе, хранившуюся в семье многие поколения. Каждое подношение сопровождалось громом аплодисментов.

Ухмыляющийся зуав уже приближался к их прилавку, его корзина отяжелела от золотых часов, колец, булавок и браслетов. Проходя мимо Ретта Батлера, он принял в дар небрежно брошенный роскошный золотой портсигар. Подойдя к Скарлетт, солдат поставил корзину на край стойки и встретил её смущённый жест: она развела руками, давая понять, что ей нечего отдать. Оказаться единственной, кто остался в стороне от общего порыва, было невыносимо. И тут её взгляд упал на яркий блеск широкого обручального кольца.

На краткое, путаное мгновение она силилась воскресить в памяти лицо Чарльза – то, каким оно было в миг их венчания. Но образ расплылся, и на его место привычно пришло раздражение, которое неизменно вызывала у неё память о муже. Чарльз… это из-за него её жизнь оборвалась, это он сделал её старухой раньше срока.

Внезапным порывом она ухватилась за кольцо, но оно сидело крепко. Зуав уже двинулся дальше, к Мелани.

– Постойте! – вскрикнула Скарлетт. – У меня тоже есть кое-что для вас!

Кольцо наконец поддалось и соскользнуло с пальца. Когда она уже занесла руку, чтобы бросить его в общую кучу, её взор столкнулся с глазами Ретта Батлера. На его губах застыла едва заметная усмешка. С вызовом Скарлетт швырнула кольцо прямо поверх груды пожертвованного золота.

– Ах, моя дорогая! – прошептала Мелли, вцепившись ей в руку, и глаза её вспыхнули безграничной любовью и гордостью. – До чего же ты храбрая, Скарлетт, какая ты храбрая! Погодите, прошу вас, лейтенант Пикар! У меня тоже есть кое-что для вас!

Она уже стягивала своё собственное обручальное кольцо – то самое, которое, как знала Скарлетт, ни разу не покидало её руки с того самого мгновения, когда его надел Эшли. Скарлетт, как никто другой, понимала, какой ценой дался ей этот жест. Кольцо сошло не сразу, и на краткий миг крошечная ладонь Мелани судорожно сжала его. Затем оно легло поверх груды драгоценностей. Обе девушки провожали взглядом зуава, направлявшегося к углу матрон, – Скарлетт всё с тем же вызывающим видом, Мелани – с выражением столь скорбным, что оно было горше любых слёз. И ни тот, ни другой оттенок чувств не укрылся от человека, стоявшего подле них.