Ловко избавив их от нудной темы сражений, она с живым интересом вернулась к их собственным невзгодам.

– А что сказала ваша мать, когда вас снова выставили вон?

Братья неловко переглянулись, припоминая прием, который мать устроила им три месяца назад, когда они – опять же по её настоянию – явились домой из Университета Виргинии.

– Ну, – протянул Стюарт, – у неё пока не было возможности ничего сказать. Мы с Томом и Бойдом уехали из дома сегодня на рассвете, когда она еще спала; Том сейчас отсиживается у Фонтейнов, а мы приехали к вам.

– А вчера вечером, когда вы вернулись? Неужели она промолчала?

– Вчера нам просто повезло. Как раз перед нашим приездом доставили того нового жеребца, которого мама купила в Кентукки месяц назад, и там поднялась сущая кутерьма. Огромная скотина – великолепный конь, Скарлетт; непременно скажи отцу, пусть взглянет на него при первой возможности, – так вот, по дороге со станции он успел отхватить кусок от своего конюха и растоптал двоих маминых чернокожих, встречавших поезд в Джонсборо. А перед самым нашим появлением он едва не разнес конюшню в щепки и чуть не прикончил Строберри, маминого старого фаворита. Когда мы вошли, мама стояла в деннике с мешком сахара, уговаривала его, и, признаться, у неё это отлично выходило. Негры со страху разве что на стропила не залезли, а мама беседовала с конем, как с человеком, и он ел у неё с ладони. С лошадьми никто не управляется так, как она. Заметив нас, она лишь крикнула: «Бог мой, что вы, четверо остолопов, опять делаете дома? Вы хуже египетских казней!» Но тут жеребец начал фыркать и вставать на дыбы, и она велела нам убираться: «Прочь отсюда! Разве не видите, мой красавец нервничает? Я с вами разберусь утром!» Ну, мы и пошли спать, а на рассвете смылись, пока она нас не сцапала, оставив Бойда держать ответ.

– И как ты думаешь, она его высечет? – Скарлетт, как и вся округа, никак не могла привыкнуть к тому, что крохотная миссис Тарлтон держит в ежовых рукавицах своих взрослых сыновей и при случае не брезгует хлыстом.

Беатриса Тарлтон была женщиной деятельной: на её плечах лежали не только огромная хлопковая плантация, сотня рабов и восемь детей, но и самая большая коннозаводческая ферма в штате. Она была скора на расправу и легко теряла самообладание из-за бесконечных выходок своих сыновей; и хотя в её владениях никому не позволялось бить ни лошадь, ни раба, она искренне полагала, что мальчикам добрая порка время от времени идет только на пользу.

– Конечно, Бойда она не тронет. Она его и в детстве почти не била, потому что он старший и к тому же самый щуплый из нас, – заметил Стюарт с явной гордостью за свои шесть футов два дюйма. – Именно поэтому мы и оставили его дома для объяснений. Господи Всемогущий, матери давно пора понять, что мы уже не дети! Нам по девятнадцать, Тому – двадцать один, а она обращается с нами так, будто нам по шесть лет от роду.

– Твоя мать поедет на новом коне на завтрашний пикник к Уилксам?

– Хотела бы, но отец говорит, что он слишком буйный. Да и сестры восстали. Заявили, что хоть на одну вечеринку она должна прибыть как подобает леди – в экипаже.

– Надеюсь, завтра обойдется без дождя, – вздохнула Скарлетт. – Почти неделю льет каждый день. Нет ничего тоскливее, чем барбекю, когда из-за непогоды приходится прятаться в доме.

– Нет, завтра будет ясно и жарко, как в разгаре лета, – заверил Стюарт. – Посмотри на закат. Я никогда не видел такого багряного неба. По закату всегда можно безошибочно судить о погоде.

Они посмотрели за бескрайние акры свежевспаханных хлопковых полей Джеральда О’Хара, туда, где пылал горизонт. Теперь, когда солнце садилось в кровавом зареве за холмами на том берегу реки Флинт, дневной зной апреля уходил, уступая место едва уловимой, мягкой прохладе.

Весна в тот год выдалась ранней: она пришла с теплыми скоротечными дождями, с внезапным пенистым цветением розовых персиковых деревьев и кизилом, осыпавшим белыми звездами сумрачные речные болота и далекие холмы. Пахота уже близилась к концу, и багряное зарево заката окрашивало свежевывернутые пласты красной джорджийской глины в еще более густые, кровавые тона. Влажная, жадная земля, перепаханная в ожидании хлопковых семян, розовела на песчаных гребнях, алела и багровела там, где тени ложились в глубину борозд. Беленый кирпичный дом плантации казался островом среди яростного красного моря – моря кружевных, изогнутых, серповидных валов, внезапно застывших в тот миг, когда их розовые гребни вот-вот готовы были рассыпаться прибойной пеной. Здесь не было длинных прямых борозд, какие виднелись на желтых глинистых полях равнинной средней Джорджии или на жирном черноземе прибрежных плантаций. Холмистую предгорную страну северной Джорджии пахали миллионами зигзагов, чтобы богатую почву не смывало в речные низины.

То была неистово-красная земля, цвета живой крови после дождей и кирпичной пыли в засуху – лучшая хлопковая почва в мире. Благодатный край белых домов, мирных пашен и ленивых желтых рек, но вместе с тем – земля контрастов, ослепительного солнца и густых теней. Вырубки плантаций и мили хлопковых полей безмятежно, самодовольно улыбались теплому небу. Но по краям их высились девственные леса – темные и прохладные даже в самый знойный полдень, таинственные, чуть зловещие; шумящие сосны словно ждали с вековым терпением, предостерегая мягкими вздохами: «Берегитесь! Берегитесь! Мы уже владели полями однажды. Мы можем забрать вас снова».

До слуха сидящих на веранде долетал топот копыт, лязг упряжных цепей и звонкий, беспечный смех негритянских голосов: полевые работники и мулы возвращались. Из дома донесся певучий голос матери Скарлетт, Эллен О’Хара: она звала маленькую негритянку, которая носила за ней корзинку с ключами. Высокий детский голосок отозвался: «Да, мэм», – и послышались шаги, удалявшиеся через заднюю дверь к коптильне, где Эллен предстояло раздавать провизию возвращавшимся работникам. Раздался звон фарфора и серебра: Порк, личный слуга и дворецкий Тары, накрывал стол к ужину.

При этих звуках близнецы сообразили, что им давно пора бы ехать восвояси. Однако встреча с матерью их не прельщала, и они продолжали медлить на веранде Тары, ежеминутно ожидая, что Скарлетт пригласит их к столу.

– Послушай, Скарлетт. Насчет завтрашнего дня, – подал голос Брент. – То, что мы были в отъезде и ничего не знали о пикнике и бале, еще не значит, что нам не полагается больше танцев. Ты ведь не успела всё раздать?

– Конечно, раздала! Откуда мне было знать, что вы надумаете вернуться? Не могла же я рисковать и остаться подпирать стенку, дожидаясь вас двоих.

– Тебе – подпирать стенку! – юноши дружно расхохотались.

– Послушай, душа моя, ты должна отдать мне первый вальс, а Стю – последний, и ужинать ты непременно будешь с нами. Мы устроимся на лестничной площадке, как на прошлом балу, и заставим Мамушку Джинси снова погадать нам.

– Мне не по душе гадания Мамушки Джинси. Вы же знаете, она напророчила, будто я выйду за джентльмена с угольно-черными волосами и длинными черными усами, а я терпеть не могу черноволосых.

– Тебе по вкусу рыжие, верно, милочка? – усмехнулся Брент. – Ну же, пообещай нам все вальсы и ужин.

– Если пообещаешь, мы откроем тебе одну тайну, – заинтриговал её Стюарт.

– Какую еще тайну? – воскликнула Скарлетт, мгновенно насторожившись, точно ребенок при слове «секрет».

– Это то самое, что мы вчера услышали в Атланте, Стю? Если так, ты же помнишь, мы обещали не болтать.

– Ну, мисс Питти сама нам всё выложила.

– Мисс-кто?

– Ну, ты знаешь, кузина Эшли Уилкса, та, что живет в Атланте, – мисс Питтипэт Гамильтон, тетка Чарльза и Мелани Гамильтон.

– Знаю, и более взбалмошной старой леди я в жизни не встречала.

– Так вот, когда мы вчера были в Атланте и ждали поезда, её карета проезжала мимо станции. Она остановилась, разговорилась с нами и обмолвилась, что завтра вечером на балу у Уилксов объявят о помолвке.