– Какой величественный жест, – мягко проговорил Ретт Батлер. – Именно такие жертвы воодушевляют наших доблестных парней в серых мундирах.

Колкий ответ вновь готов был сорваться с губ Скарлетт, но она лишь крепче стиснула зубы. В каждом его слове сквозила издевка. Она терпеть не могла его в эту минуту – то, как небрежно он прислонился к прилавку, с какими манерами он держался. И всё же в его присутствии было нечто будоражащее – некая живая, почти электрическая сила. Всё ирландское начало в её душе тотчас отозвалось на вызов, брошенный этими дерзкими чёрными глазами. Скарлетт твёрдо решила поставить наглеца на место. Осознание того, что он знает её тайну, давало ему над ней невыносимое преимущество, и она была обязана лишить его этого перевеса, заставив его самого почувствовать неловкость. Ей пришлось подавить в себе желание прямо высказать всё, что она о нём думала. Сахар всегда ловит больше мух, чем уксус, как любила говаривать Мамушка, – и именно эту «муху» Скарлетт вознамерилась поймать и укротить, чтобы уже он стал в ее власти и не смел угрожать ее покою.

– Премного благодарна, – сладко произнесла она, намеренно сделав вид, будто приняла его слова за чистую монету. – Комплимент подобного рода, исходящий от столь прославленного человека, как капитан Батлер, для меня бесконечно дорог.

Он запрокинул голову и расхохотался от души – и лицо Скарлетт вновь залилось румянцем.

– Отчего бы вам не сказать то, что вы думаете на самом деле? – спросил он, понижая голос так, чтобы среди звона пожертвований его слышала только она. – Почему бы вам не заявить прямо: «Вы негодяй и вовсе не джентльмен, и вам надлежит немедля убраться отсюда, не то я велю одному из этих доблестных юношей вызвать вас на дуэль»?

У неё уже был наготове едкий ответ, но невероятным усилием воли она сумела вместо него пропеть:

– Ах, капитан Батлер, что за вздор вы говорите! Как будто всем и без того не известно, насколько вы знамениты, насколько отважны и как… как…

– Я в вас разочарован, – отрезал он.

– Разочарованы?

– Именно так. При нашей первой – столь памятной – встрече я счёл, что наконец-то нашёл девушку не только ослепительно красивую, но и наделённую редким мужеством. Теперь же я вижу, что вы просто красавица.

– Вы дерзаете называть меня трусихой? – Она вскинулась, точно рассерженная наседка.

– Именно. Вам недостаёт отваги признаться в своих подлинных мыслях. Когда я впервые увидел вас, я сказал себе: вот она, одна на миллион. Она ничуть не похожа на этих пресных дурочек, которые свято верят всему, что велят им маменьки, и покорно подчиняются правилам – невзирая на то, что творится у них в душе. Она не прячет свои желания и маленькие сердечные драмы за ворохом приторных слов. Я подумал: мисс О’Хара – натура исключительной силы духа. Она знает цену своим желаниям и не боится заявлять о них вслух – или швырять вазами.

– Ах! – воскликнула она, и гнев, наконец, прорвался наружу. – Тогда я как раз и скажу вам всю правду. Если бы вы получили хоть каплю воспитания, вы бы ни за что не осмелились подойти ко мне. Вы бы и сами знали, что я более не желаю вас видеть! Но вы – не джентльмен! Вы просто мерзкое, невоспитанное существо! И вы вообразили, что, раз ваши дырявые посудины способны обходить корабли северян, вам дозволено являться сюда и насмехаться над мужчинами, полными отваги, и над женщинами, жертвующими всем ради Дела…

– Постойте, постойте, – прервал он её с усмешкой. – Начали вы превосходно и высказались вполне откровенно, но только, прошу вас, не нужно говорить мне о Деле. Я смертельно устал от этих речей – и готов биться об заклад, что вы тоже.

– Да откуда вам знать… – сорвалось у неё, и она тотчас осеклась, закипая от злости на себя за то, что так легко угодила в ловушку.

– Я стоял в дверях задолго до того, как вы меня приметили, и внимательно наблюдал за вами, – продолжал он. – И за остальными девицами тоже. Лица у всех у них словно отлиты по одному лекалу. У вас – нет. Ваши чувства читаются без труда. Ваши мысли были бесконечно далеки от этого прилавка. Готов поспорить, ни о Деле Юга, ни о нуждах госпиталя вы не размышляли ни мгновения. На вашем лице было написано лишь одно: вы страстно желаете танцевать и веселиться, а приличия вам этого не дозволяют. Оттого-то вы и злились. Признайтесь: разве я не прав?

– Мне более не о чем с вами говорить, капитан Батлер, – проговорила она как можно более официально, кутаясь в остатки собственного достоинства. – То, что вы возомнили себя «великим героем-контрабандистом», ещё не даёт вам права оскорблять дам.

– Великий контрабандист! Вот уж истинно смешно. Позвольте мне занять лишь минуту вашего драгоценного времени, прежде чем вы окончательно сошлёте меня в изгнание. Я вовсе не хотел бы, чтобы столь очаровательная маленькая патриотка пребывала в заблуждении относительно моих заслуг перед Конфедерацией.

– Ваше хвастовство меня ничуть не занимает.

– Прорыв блокады для меня – всего лишь доходный промысел, и я делаю на этом деньги. Как только это перестанет приносить прибыль, я немедленно брошу это занятие. Что вы на это скажете?

– Скажу лишь, что вы продажный негодяй – точь-в-точь как эти северяне.

– Совершенно верно, – усмехнулся он. – И северяне весьма охотно помогают мне обогащаться. Подумать только, в прошлом месяце я ввёл своё судно прямо в гавань Нью-Йорка и взял там груз.

– Что?! – невольно воскликнула Скарлетт, оживившись от любопытства. – И они не открыли по вам огонь?

– Бедное моё дитя. Разумеется, нет. Среди патриотов Союза немало тех, кто вовсе не прочь подзаработать на продаже товаров врагу. Я тайно вхожу в Нью-Йорк, закупаю товары у местных фирм и преспокойно ухожу. А когда риск становится велик, я отправляюсь в Нассау, куда те же самые сторонники Союза уже доставили для меня порох, снаряды и кринолины. Это куда удобнее, чем походы в Англию. Ввезти всё это после в Чарлстон или Уилмингтон бывает нелегко, но вы поразились бы, узнав, как далеко способно завести золото.

– Я и прежде знала, что янки отвратительны, но не предполагала, что до такой степени…

– К чему эти мелочные придирки к тому, что северяне честно зарабатывают свой цент, продавая собственное единство? Через сто лет это никого не будет волновать. Итог всё равно предрешён. Они прекрасно понимают, что Конфедерация рано или поздно будет сокрушена, так почему бы не нажиться на этом сейчас?

– Сокрушена? Конфедерация?

– Разумеется.

– Будьте так любезны, покиньте меня. Или мне придётся велеть подать экипаж и ехать домой только за тем, чтобы избавиться от вашего присутствия?

– Какая вы пылкая маленькая мятежница, – произнёс он с внезапной улыбкой. Он отвесил поклон и лениво удалился, оставив её с грудью, тяжело вздымающейся от бессильного возмущения и ярости.

Её жгло чувство, похожее на горькое разочарование, хотя она не до конца понимала его истинную причину, – разочарование ребёнка, увидевшего, как в прах рассыпаются его иллюзии. Как посмел он сорвать ореол славы с героев-контрабандистов! И как дерзнул предрекать поражение Юга! За одни эти слова его следовало бы расстрелять как изменника. Она бросила взгляд по сторонам… и в этот самый миг всё действие вечера начало сосредоточиваться вокруг неё.

– О чем это вы шептались? – повернувшись к Скарлетт, спросила Мелани, когда покупатели ушли. – Миссис Мерриуэзер – я заметила – не сводила с тебя глаз, а ты ведь знаешь, дорогая, как она любит посудачить.

– Этот человек совершенно невыносим – невоспитанная деревенщина, – сказала Скарлетт. – А старуха Мерриуэзер – пускай себе судачит. Мне надоело прикидываться дурочкой для ее удовольствия.

– Ну что ты, право, Скарлетт! – воскликнула чрезвычайно взволнованная Мелани.

– Тише, – сказала Скарлетт. – Доктор Мид намерен сделать еще одно объяснение.

В зале вновь воцарилась тишина, когда доктор Мид взял слово, предварительно поблагодарив дам, столь охотно расставшихся со своими украшениями.