— Нет. Просто Ульяна Павловна и ее подруги не особенно ладят с Терезой Марковной и хотели... как бы это помягче выразиться... поскорее лишиться ее общества.
— Но ведь он мог вернуться к рукописи позже. Все-таки это выглядит очень подозрительно.
— Вы, конечно, правы, да и я не сомневаюсь: на выставке был и есть кто-то, кто намеренно сделал так, что Званцев забыл про рукопись и больше к ней не вернулся. Серафима рассказала мне, что Ульяна Павловна поскользнулась на скользком полу...
— Да-да, — впервые перебил его Хохолок. — Я знаю от Терезы Марковны.
— Серафима уверяет, что падение не могло быть подстроено, что никто Ульяну Павловну не толкал, а пол был очень скользкий. Она даже обращала на это внимание уборщиц, боясь, как бы не случилось чего-то подобного. Но мне трудно поверить в случайность, ведь именно после этого падения все отправились в противоположную сторону — к медпункту.
— Понятно.
— Я буду искать того, кто все это подстроил. По крайней мере, я хоть знаю, где искать, у меня есть круг подозреваемых. Я помню, что вы заплатили за расследование убийства Цейского, но я совершенно убежден: оба убийства совершил один и тот же человек.
Пьер умолчал о том, что полиция произвела экспертизу, так что факт этот практически доказан.
— Найдя убийцу Званцева, мы раскроем и убийство Цейского, — закончил он.
— Понятно. У меня возражений нет, да и вообще, вам виднее.
— Мне требуется ваша помощь. Что-то такое есть в этой рукописи... вы понимаете, что там написано?
— Я обязательно сегодня же снова заеду на выставку и ознакомлюсь с рукописью получше.
— Только, пожалуйста, как рядовой посетитель, — торопливо попросил Пьер. Он помнил просьбу Серафимы не рассказывать ее партнерше о том, что в музее побывал частный детектив. — Или знаете что? Я лучше попрошу Серафиму сделать для вас копию.
— Копию? Копию старинной рукописи? Вы шутите.
— Они там хранят что-то вроде копий, если я правильно понял.
— Не могут же они снимать копии с документов такой древности, вспышка может повредить им.
— Я не специалист, но точно знаю: какие-то копии есть. Может, это не обычный ксерокс... короче, я позвоню Серафиме и спрошу. И вообще, мне надо еще с ней побеседовать. И с Елизаветой тоже.
В тот же день Пьер позвонил Серафиме, чтобы назначить встречу.
— Не могли бы вы, Петр Кириллович... Пьер... приехать к Лизавете домой? — спросила Серафима. Пьер слышал, как она шла куда-то — постукивали каблучки. Видимо, вышла вместе с телефоном куда-то на лестницу. — Видите ли, здесь не совсем удобно.
— Почему? — удивился Пьер. — Я могу опять приехать вечером.
— Ну... не совсем удобно, — повторила она.
— Хорошо, если вы уверены, что я могу появиться в доме у Елизаветы...
— Александровны.
—...у Елизаветы Александровны, куда меня никто не приглашал, и если вы настаиваете, диктуйте адрес.
Она быстро и с явным облегчением продиктовала адрес.
— Гоша будет рад вас видеть.
— Какой Гоша? Ах, Генри! Да, конечно.
Пьер пообещал быть к семи и распрощался. Положив трубку, он еще несколько минут сидел, хмурясь на настольную лампу. В первый раз у него остался неприятный осадок от разговора с Серафимой: приглашая его не на выставку, а домой к подруге, та явно преследовала какую-то цель.
В конце концов Пьер решил, что цель, возможно, и имеет место быть, но это вовсе не значит, что цель эта преступная. Или даже какая-нибудь неблаговидная. Не хотелось бы — Серафима была ему весьма симпатична, и он выбрал ее в качестве особы, которой можно доверять и помощь которой можно активно использовать при расследовании.
Сыщик даже успел заехать домой повидать жену и сыновей, поскольку жила Лизавета недалеко. Ровно в семь он позвонил в ее дверь. Открыл ему Гоша — один глаз перевязан наискосок, в руках большая сабля.
— Здравствуйте! — обрадовался он. — Я очень рад вас видеть!
— Взаимно, — искренне ответил Пьер, пожимая ему руку. — Выглядите роскошно.
— Могу ли я засвидетельствовать почтение вашей жене? — с пиратской вежливостью спросил Гоша, словно не видя, что Пьер вошел один.
— Она дома. Видите ли, я пришел по делу.
В прихожей появились Серафима и Лизавета.
— Прошу вас, пожалуйста! — тоже пожимая руку Пьера, пригласила Лизавета. — Вы не против, если мы поговорим в кухне, да я хотела бы угостить вас ужином, вы же с работы.
— Цыпленок по-пиратски! — вставил Гоша.
— Спасибо, Елизавета Александровна, я успел заехать домой. Но вот чаю выпью с удовольствием.
Войдя в кухню, Пьер сразу же увидел очень большую клетку, в которой сидел огромный яркий попугай. Он косился на всех черным матовым глазом, кругленьким и хитреньким.
— Пернатый! — представил его Гоша.
— Пиастры! — подтвердил попугай.
— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Лизавета. — Вот сюда. А это наш Фантомас. — И она осторожно опустила на колени Пьера большого дымчатого кота.
Кот уставился на гостя странным, пронзительным, почти человеческим взглядом. Через секунду он громко, как-то очень выразительно замурлыкал и подставил Пьеру пуховую мягкую шейку.
— Какой замечательный кот! — сказал Пьер, поглаживая шейку. От него не укрылось, что Лизавета с Серафимой обменялись значительным взглядом. Любопытно было бы узнать, что означает этот взгляд.
— Фантомас — кот замечательный, — с какой-то особенно душевной улыбкой подтвердила Серафима. — В том смысле, что он все замечает.
Гоша все-таки поставил тарелку для гостя и горячо заметил, что, даже если Петр Кириллович уж? поужинал, он все равно может хотя бы попробовать цыпленка по-пиратски, которого он, Гоша, самолично приготовил.
— Спасибо, Генри, — сказал Пьер. — Конечно, я не могу не попробовать такую редкость. И, пожалуйста, зовите меня Пьером, — добавил он, обращаясь ко всем сразу.
Гоша расцвел.
— Отлично, Пьер! Вы вот зовете меня именно так, как мне нравится, так что я готов оказать такую же любезность вам! Сейчас самое время что-нибудь выпить!
— Конечно, — поддержала его жена и поставила на стол запотевшую бутылку очень хорошей лимонной водки.
— Я за рулем, — отказался Пьер.
— Я тоже, но немножко можно, — возразила Серафима.
Пьер отметил про себя, что у обеих женщин как-то резко улучшилось настроение, и они принялись наперебой за ним ухаживать. Цыпленок оказался превосходным, Пьер съел приличный кусок, хотя и в самом деле не был голоден, и искренне нахваливал кушанье.
— Чтобы сбивали мы засовы лишь с полных злата сундуков! — провозгласил Гоша тост, поднимая рюмку.
— За тех, кто в море! — подхватил с улыбкой Пьер.
— Пиастры! Пиастры! — радовался Пернатый.
— Боже мой, неужели меня так развезло с одной рюмки? — спросил Пьер, с изумлением наблюдая, как кухню неторопливо пересекает маленький ежик.
— Это Ежка, — рассмеялась Лизавета. — Знакомьтесь.
— Фантомас, Пернатый, Ежка, — загибал Пьер пальцы. — Может быть, вы меня предупредите, кто тут еще есть, чтоб я не пугался.
— Тут больше никого, — сообщила Серафима. — А вот если вы приедете к нам — ко мне и Ляличу, — то я вас познакомлю с одной важной особой по имени Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка.
— Кошка, — сразу же понял Пьер. — У меня — Медуза. Зовут не так шикарно, но она тоже хорошая.
— А у Ульяны — Череп, — вставил Гоша.
— Господи!
— Это черепаха. Очень симпатичная.
Пьер снова погладил кота Фантомаса. Переходить к делу не хотелось, так и сидел бы здесь, как среди старых друзей. Но работа есть работа.
— Я хотел бы, — сказал он, — чтобы вы подробно рассказали мне о том дне, когда увидели в первый раз убитого Званцева.
— В первый и последний, — грустно вставила Лизавета.
— Да, конечно.
Пьер был уверен, что убийца окопался где-то на выставке, но ему не хотелось говорить им об этом. Во-первых, пугать женщин не по-джентльменски; во-вторых, зародившиеся у него конкретные подозрения затрагивали их напрямую; в-третьих, это могло помешать беседе. Было бы очень жалко, потому что он буквально физически ощущал, что их напряжение по неведомой причине прошло и они обе ему полностью открыты.
