Я открыла запасник собственным ключом, набрав на замке код. Этот код я сама придумала, и знала его только Ульянка. Лялич и Лизка помогли мне донести рукописи до нашего кабинетика; Пьер тоже предлагал свою помощь, но мы справились, хотя рукописи были упакованы в особые футляры. Пьер сказал, что пока распаковывать их не нужно, и тут явилась Тереза.

На ней был кошмарный плащ из грязно-бежевой болоньи, какие носили триста лет назад, на ногах — те же самые школярские ботиночки без всяких каблуков. Когда Петр Кириллович любезно помог ей раздеться, из-под плаща показался очередной костюм линялой замши; воротничок блузки был с неумелой кокетливостью разукрашен какими-то финтифлюшками. Поздоровалась Тереза спокойно и сдержанно, пожала Пьеру руку; мне удалось избежать рукопожатия. Я сделала вид, что раскладываю на столе футляры с рукописями. Лизка тихонько села в угол.

Снова раздался зуммер — звонили из охраны.

— Мой гость прибыл, — сказал Пьер и сел за стол. Непохоже было, что он рвется встречать гостя. Это пришлось сделать мне.

Вновь прибывший назвался Иннокентием Петровичем и чем-то неуловимо напомнил мне Терезу. Одет он был, мягко говоря, без всякого щегольства. Ботинки у него были точно такого же цвета, как плащ Терезы, и совершенно не подходили к синему костюму. Я представилась и проводила его в комнату, где Пьер с Терезой уже погрузились в беседу. Лизавета с видом мученицы молча сидела у стены, прикрыв глаза.

— Отлично! — обрадовался Пьер, хотя как-то немного неестественно. — Добрый вечер, Иннокентий Петрович. Познакомьтесь: это Тереза Марковна. Сейчас мы ее проверять будем.

Тереза с достоинством подала руку и милостиво кивнула.

— Все присутствующие в курсе дела, тянуть не будем, — продолжал Пьер. — Итак, Тереза Марковна, если вы уверены в том, что видели в известной вам витрине накануне открытия выставки совсем другую рукопись, мы просим вас описать ее.

Потом мы откроем вот эти футляры, возможно, рукопись находится в одном из них.

Тереза заговорила сразу же — видимо, подготовилась. Она ведь знала заранее, что ей предстоит. Или нет? Вроде вчера Петр Кириллович просто договорился с ней, не объясняя деталей.

— На этой рукописи, — спокойно сказала Тереза, — был красноватый след, как будто от печати.

— Смола, — пробормотал Хохолок, с каким-то удивлением глядя на Терезу.

— Возможно. Бумага, или папирус, или ткань — я не знаю, как это правильно назвать, — была темно-желтого цвета. Другие рукописи посветлее. На ней было написано что-то черными чернилами. Опять же — я называю это чернилами для простоты.

— Чернила, — подтвердил Хохолок. — Или особая краска. Написано может быть на шкуре животного, на пергаменте, на листьях лотоса. Я, впрочем, не палеограф.

— Я тоже, — спокойно сказала Тереза. — Палеограф — это специалист по древним рукописям, я правильно вас поняла? От меня требуется только описать, как выглядел экспонат.

— Конечно, — вдруг смешался Хохолок. — Извините.

— Итак, темно-желтая бумага, с красноватым пятном в левом верхнем углу. Пятно как бы размыто, видимо, это остатки печати, которая не сохранилась полностью. Текст написан на неизвестном мне языке и покрывает страницу сплошняком. Все строчки примерно одинаковой длины. Почерк довольно убористый, аккуратный, ровный. Нижняя часть листа как будто слегка подгорела, особенно в левом углу...

— Спасибо, — перебил Пьер с некоторым удивлением. Ему, как и мне, должно быть, казалось странным, что Тереза и Иннокентий Петрович не обращают на нас ни малейшего внимания, словно они тут вдвоем. — Я убежден, что этих примет достаточно. Сейчас мы с Серафимой достанем рукописи из футляров, а вы посмотрите, нет ли среди них той, которую вы только что так хорошо описали.

Мы стали осторожно доставать экспонаты — мне все время казалось, что они сейчас рассыплются, несмотря на особую защитную пленку, которая их покрывала. Иннокентий Петрович заговорил с Терезой о чем-то нам непонятном, о каких-то способах сохранения памятников письменности, что ли. Тереза, как я хорошо знаю, ничего не смыслит в памятниках письменности; однако она внимательно слушала, задавала вопросы и вставляла иногда какие-то замечания.

— Посмотрите, пожалуйста, — попросил Пьер, и Тереза, едва подойдя к столу, тут же протянула руку и бережно взяла одну из рукописей.

— Вот она.

Я подошла посмотреть. Это, несомненно, была та самая рукопись, которую описала Тереза. Что за чертовщина такая! Ведь она не могла ее видеть сквозь дверь запасника, а значит, проклятая бумага действительно висела на месте нашего экспоната. Но ведь это невозможно, совершенно невозможно!

— Убедительно, а? — с улыбкой сказал Пьер, внимательно за мной наблюдая. Лизка молчала, только положила руку на сгиб моего локтя.

— Я могу еще чем-то помочь? — спокойно спросила Тереза.

— Нет, благодарю. Вы и так очень помогли. Если бы не вы — никто вообще ничего бы не заметил. Скажите, а господин Званцев — тот, которого убили, — разбирался в этих рукописях?

— Конечно, вот он-то как раз был палеограф. Я могу идти?

— Я вас провожу, — заявил Иннокентий Петрович во внезапном припадке галантности.

Я с облегчением вздохнула — стало быть, мне провожать ее не придется. К тому же совестливая Лизка кивнула мне и приготовилась идти за ними, вот она и проводит.

— Разве вы не хотите посмотреть выставку и экспонаты? — удивился Пьер, с недоумением глядя на нашего гостя.

— Непременно. Непременно. И выставку, и экспонаты, и особенно рукописи. Я сюда еще вернусь. — И они с Терезой, распрощавшись, вышли за дверь; за ними по пятам шла Лизка. Мы с Пьером растерянно посмотрели друг на друга.

— Ну и хорошо, — внезапно сказал он. — И вам, и мне теперь легче дышится.

Я быстро набрала номер Лялича. Все-таки выставка уже закрыта, требуется осторожность. Через пять минут он перезвонил и сказал, что оба гостя покинули здание. Лизавета проводила их до двери; оба сели в машину Хохолка и отбыли.

— Мне понравилась ваша Тереза, — заметил Пьер. — Спокойная и умная.

— А мне понравился ваш Хохолок, — парировала я. — Он увел мою Терезу.

Петр Кириллович рассмеялся.

— Конь и трепетная лань, — пошутил он. — Так что с рукописью, Серафима?

— Не знаю. Просто ума не приложу. Подменить ее могла только одна из нас...

— Вы сами, Ульяна Павловна или Елизавета.

— Нет. Лизка не могла, у нее ключа нет, она же официально никакого отношения к выставке не имеет. Только я или Улька. Но сама я этого не делала, а за Ульку ручаюсь.

Глава тринадцатая. За тех, кто в море!

Пьер весь вечер пытался выловить Хохолка, но тот впервые не отвечал на звонки, только уже около десяти часов вечера наконец отозвался.

— Иннокентий Петрович, — начал Пьер. — После сегодняшних событий я считаю практически несомненным, что оба убийства связаны между собой. Вы со мной согласны?

— Если вы имеете в виду убийство Цейского и того человека, который приходил на выставку и смотрел рукописи... палеографа этого.

— Именно так. Я должен вас проинформировать, как клиента нашего агентства, что намерен разбираться с пропавшей рукописью и убийством Михаила Званцева...

— А какая рукопись пропала?

Пьер запнулся. Действительно, все рукописи на месте... удивительно только, что не всегда на своем месте.

— Я неточно выразился, — признал он, кляня про себя зануду-историка. — Но вы, я полагаю, отлично меня поняли. Видите ли, мне кажется, я знаю, что хотел спросить Михаил Званцев в тот момент, когда Серафима увидела его около витрины с этой самой рукописью. Она упомянула, что он внимательно читал таблички, а поскольку он был специалист, то, вероятно, увидел, что текст на табличке и выставленная рукопись не соответствуют друг другу. Именно об этом он и хотел спросить, но, к сожалению, Ульяна Павловна поторопилась увести всех из зала.

— Почему? — спросил Хохолок. — Это подозрительно.