Никита тоже приободрился, завел мотор и пустил наш неуклюжий плот по водному следу. Лодочный мотор пока справлялся, потому что плот разгонял тонкий слой тины и на лопасти ничего не наматывалось, да и плыть пришлось не так уж далеко — метров пятьдесят максимум. Водный след внезапно превратился в воронку. Ну что же, надеюсь, я правильно понял кикимору или кто там сейчас играется с нами. Показывая, что не дурнее меня, Никита тут же начал стягивать тросик с закрепленного посреди плота барабана лебедки и, выбрав солидную слабину, закинул закрепленный на конце массивный крюк прямо в воронку. Уверен, у меня получилось бы куда хуже.

Трос тут же натянулся и начал разматывать барабан с пугающей скоростью, но, к счастью, хватило и трети всей длинны. Затем все замерло, и навалилась тишина, разбавленная лишь кваканьем лягушек вдали.

— Тянем? — спросил все еще бледный Никита.

Похоже, до него, как и до меня, только сейчас дошло, какую глупость мы совершили, доверившись даже не Колывану, а совсем уж непонятной и непредсказуемой парочке духов. Уверенные понукание Николая Николаевича подействовали на нас как какие-то цыганские заморочки, лишая критического мышления. Впрочем, не стоит отбрасывать нашу собственную лихую дурость и любопытство. Вот сейчас мы и уставились друг на друга с ошалелым пониманием не только того, во что вляпались, но и совершенно не веря своему везению.

— Ага, — хрипло ответил я.

Белый ослабил трос и с моей помощью завел его между двумя самыми большими баками на условном носу нашего горе-судна. Затем запустил двигатель лебедки. Сначала дело пошло туго, но хоть не впустую. Плот просел на усиленный нос, и между досок палубы проступила болотная вода, но, когда я снова ощутил подступающую панику, что-то внизу поддалось и самые крупные баки снова показались над водой. Еще через пару минут работы лебедки между баками из ставшей почти черной воды вылез край какой-то коряги. Вот будет умора, если это действительно просто коряга, а никакой не мореный дуб.

Осторожно и очень медленно Никита начал разворачивать плот к берегу, и мы даже сумели стронуться с места. Впрочем, на случай неудачи у нас имелся запасной план. Кстати, им мы и воспользовались, когда до берега осталось метров сорок. Даже не пришлось присоединять к тросу дополнительную стометровую бухту капроновой лини, которых у нас было две. Когда поняли, что поднятое нами дерево уперлось в дно, превратившись в якорь, Никита запустели лебедку в другу сторону, что позволило нам добраться до вожделенного берега. Затем мы с помощью мастеров быстро пришвартовали плот к вбитым в землю костылям и еще быстрее загрузились в прицеп стоявшего на берегу трактора. Ночь наваливалась с пугающей скоростью, и страшно было всем, включая Николая Николаевича. Куда только подевался его завороживший всех участников процесса напор.

Выдохнуть смогли, только когда добрались до стройки. Точнее, я успокоился, как только ощутил присутствие Добрыни. А остальные полностью отошли, лишь когда был разожжен костер в специально оборудованном для нас рабочими кострище с удобными бревнами для сидения вокруг.

Вот теперь можно и выдохнуть, а еще накатить, что мы и сделали. Все рабочие уже убрались домой подобру-поздорову. Хорошо, что, кроме кранового ЗИЛа, они оставили еще и термосы с ужином.

Наевшись и выпив еще по одной, мы начали делиться впечатлениями. Причем казалось, что у троицы рабочих их было куда больше, чем у нас с Никитой. Мы-то как раз помалкивали, бросая снисходительные взгляды на тех, кто домового в глаза не видел, не мыкался под мороком лешего и не ощущал всем телом, как беснуется в глубинах болотных кикимора. Нет, я, конечно же, поведаю все Николаю Николаевичу, причем в самых ярких красках, когда начнем делить будущую прибыль, но сейчас еще непонятно, что приволок наш плотик — тысячелетний мореный дуб или корягу какую.

В эту ночь уснуть ни у кого не получилось. Сначала отходили от ярких впечатлений, а затем мучились догадками, что же получили от кикиморы в обмен на черного петуха. Я все-таки улучил момент и сделал втык Колывану за подставу, но тот упирался и нипочем не хотел признавать, что его заветные слова простая бессмыслица. А еще он так и не смог объяснить, чем же ценен черный петух для кикиморы. Похоже, хоть в этом не врал.

Едва забрезжил рассвет, мы, подгоняемые любопытством и нетерпением, поехали к брошенному плоту. К счастью, кикимора не стала забирать обратно свое подношение. Через полчаса мучений и небольшой томик матов да других цветастых выражений удалось вытащить на берег здоровенное, почти в три обхвата бревно. Плотник взялся за бензопилу и сделал небольшой впил. Результат заставил всех восторженно выдохнуть. Моя радостно-удовлетворенная улыбка переродилась в хищную, и, взяв директора под локоток, я отвел его в сторонку:

— Николай Николаевич¸ давайте-ка расскажу вам, какие чудеса отваги и сноровки проявили мы с Никитой, доставая это сокровище из болота. И если вам кажется, что вы что-то там видели с берега, поверьте, это большое заблуждение.

— Сколько? — правильно прочитал мой посыл директор.

Я говорил, что не люблю торговаться? Так вот, это касается только покупок на базаре, а не оплаты эпического подвига. Спорили долго, до хрипоты, но сошлись на цифре в один процент, причем не от стоимости древесины, а конечной цены мебели. Я сразу оговорил, что награду мы разделим с Никитой поровну. Пускай теперь Белый попробует отказаться от заслуженного вознаграждения.

Женька никогда не любил свое имя, как бы его не переиначивали. Особенно не нравилось полное. Евгений — так над нормальным пацаном можно только издеваться. С внешностью было еще хуже. Нет, к своей рыжести мальчик давно привык, но беда в том, что непривычная масть стала главной причиной его семейных проблем. Историю своего рождения мальчику поведали еще в семь лет, когда он пришел учиться в первый класс. Ведь все произошло в этой самой школе. Причем неприятную историю ребенку пришлось выслушать множество раз — и от учеников, и от персонала.

Случившийся одиннадцать лет назад скандал до сих пор не забылся именно из-за Женьки. Маму свою он не винил, за него это делали все кому не лень, каждый раз разжигая в груди мальчика огонь ярости. А так как он был ярко выраженным холериком, сдерживать свой гнев было очень трудно. Необычное слово Женька узнал от психолога, пытавшегося докопаться до причин странного поведения мальчика, но об этом позже.

Суть семейной трагедии была даже не в том, что старшеклассница спуталась с молодым учителем физкультуры, самое главное случилось после выхода молодой мамы из роддома. Так и не решивший до конца, что делать с внезапно образовавшейся и пока не оформленной семьей, незадачливый папаша, увидев ребенка, просто взял и сбежал из города. А все потому, что мама младенца была русой. Отец же являлся жгучим брюнетом. Выводы делайте сами. Для себя Женька давно решил, что его отец мразь, кем был он ни был. Мать же была и всегда будет для него единственным любимым человеком. Самой умной, самой красивой, и плевать, что там говорят всякие уроды. Даже если это дед и бабушка, с которыми им приходилось жить.

Дома было ненамного лучше, чем в школе. Мать чем дальше, тем больше уходила в себя, и лишь для сына ее глаза оживали и на губах появлялась улыбка. Именно неугасающая любовь удерживала импульсивного мальчика в здравом рассудке. Любовь и мечты. Ведь он не такой, как все, а значит, особенный, как те дети, которых собирал в своей школе профессор Ксавьер. Может, его странная масть — это признак наличия особой мутации? Может, и он сумеет повелевать огнем⁈

Из-за нелегкой жизни мальчик взрослел рано и слишком уж быстро выцветали его мечты. В десять лет он еще мечтал, но уже не верил. А в очередной день рождения случилось ЭТО. Женька пристально смотрел на огни одиннадцати свечек и загадал желание. Для себя он решил, что если не исполнится, то больше не будет маяться дурью и постарается стать таким же, как и все пацаны из его класса. Набрав в грудь побольше воздуха, мальчик лихо задул свечи и закрыл глаза. Открыть их пришлось от удивленных криков родных. Погашенные свечи снова загорелись, причем каким-то странным голубоватым пламенем. Все почему-то всполошились и начали выдергивать свечки и бросать в спешно принесенное ведро с водой, потому что просто задуть никак не получалось. Сам же виновник торжества застыл истуканом и, казалось, даже не дышал. А когда начал это делать, то сразу принялся делиться своей радостью с родными.