Рус вывалился из своего спортивного авто у общаги, махнул рукой толпе, что ожидала его на крыльце.

— Братва! — крикнул Рус, поднимая в руке бутылку с дорогим пойлом в приветственном жесте, потом сделал большой глоток, снова поднял бутылку над головой, тряхнул головой, смахивая длинную челку черных, как смоль волос со лба и глаз. — Я с вами! Или думали я пропущу такой движ?

Он рассмеялся, снова сделал большой глоток противного пойла, которое почему-то называли премиальным виски. Он никогда не любил этот заморский самогон, но держал марку, не поймут, если он вдруг будет пить что-то другое. К нему с крыльца поспешил Лексус — его друг Леха Сусальников, сынишка представителей золотой элиты страны, обнял, со всей силы хлопнул ладонью по спине.

— Здорова, Рус! Я знал, что ты приедешь! Пошли, нас уже ждут водка и девки, все, как всегда, — Лексус заржал так, как умел только он один — громко, искренне, не стесняясь своих эмоций, распахивая руки, словно желал обнять весь мир.

Ему было на всех наплевать. Сын человека, имя которого боялись говорить вслух. Рус дорожил их дружбой, если их связь можно было так назвать. Только Лексус знал, как иногда Русу — Руслану Смешникову по прозвищу «Джокер» так хочется рыдать от той поганой боли, что живет в груди. Лексус никогда не лез к нему в душу, но всегда был рядом, когда у Руса наступала депрессия. Именно он вытаскивал его из хандры, в которой никого не хотелось видеть, не хотелось жить, или хотелось убивать всех. В такие дни Рус ненавидел себя, ненавидел весь мир. Только Лексус мог вытащить его в мир живых. Другу прощалось многое — почти все. Именно с ним Рус вписывался в любой блудняк, не спрашивая куда и зачем они идут. Именно так он пять лет назад приехал вместе с Лексусом в эту обшарпанную общагу, чтобы отметить их «поступление» в ВУЗ и познакомиться с будущими однокурсниками.

«Едем, Рус, будет интересно, — сказал тогда Лексус. — Хоть посмотришь, как живут простые люди, с которыми нам придется учиться пять лет. Вопьемся, в смысле — вольемся, так сказать, в студенческую среду».

Именно тогда у них сложилась традиция — каждое тридцатое августа собираться у кого-нибудь из однокурсников, проживающих в общаге, отмечать начало нового учебного года. Спиртное лилось рекой, девчонки были не против замутить «романчики» с парнями и весело провести ночь-другую в надежде, что на этот раз им точно удастся вытащить выигрышный лотерейный билет — поймать богатого мальчика в свои сети, стать «единственной и неповторимой» и в конечном итоге — женой. Каждый год Джокер и Лексус приезжали в общагу, пили, как в последний раз, трахали девчонок, которые сами уводили их в укромные места, а потом долго ржали, вспоминая прикольные моменты этих пьянок. В этом году никто не стал отменять традицию их курса, снова собрались на пьянку в комнате у Гришки — парня, который был рад такому вниманию Джокера и Лексуса.

— Эй, парняги, выноси бухло, — крикнул Рус, когда наобнимался с Лексусом, которого не видел целое лето, так как отец последнего отправлял сына куда-то заграницу на очередную языковую стажировку.

Он нажал брелок, крышка багажника медленно поднялась. Тут же к его спортивной машине подбежали парни и девчонки, стали проворно вытаскивать пакеты с бухлом и закусками. Рус не привык пить то, что продается в обычных маркетах. Однажды он рискнул выпить коньяк, купленный в таком «супермаркете», потом два дня валялся с головной болью и дал себе зарок, что будет пить только то, что купил сам в проверенных точках. Да и закуску предпочитал есть «проверенную». Суета закончилась быстро, Рус не успел даже нормально спросил друга о делах, как багажник был пуст.

— Идем? — спросил Лексус. — Выпьем, потом поговорим. Ты как? Как семья?

Вместо ответа Рус скривился, словно унюхал смрадный воздух.

— Никак, — ответил он, положил руку на плечи друга. — Ну что, Лекс, идем? Нажраться хочется.

— Так только тебя и ждали, — рассмеялся друг, обнимая его за талию. — Идем. Как там говорил герой: «Народ к разврату собран».

Они прошли через довольно просторный холл общаги, миновали будку вахтерши, которая забилась в угол своего фанерного убежища и провожала их компанию злым взглядом. Рус даже услышал, как эта тетка непонятных лет и необъятной наружности громко шептала кому-то: «Опять пить будут, гады, а мне потом отвечать перед начальством». Он усмехнулся, тормознул, полез в карман своих рваных черных джинсов, достал из пачки, которую носил при себе «на всякий случай», пятитысячную купюру кинул ей в окно.

— Держи. Купи себе валерьянку или водку. Чтобы не нервничала.

За его спиной раздался смех, но Рус даже не оборачивался. Он прекрасно знал, что увидит — толпу студентов, которые ловили каждое их слово и готовых на все, лишь бы оказаться в «ближнем» кругу. Тетка вахтерша что-то пробубнила ему в ответ, но купюру быстро схватила, когда та упала на ее стол, спрятала где-то на своей необъятной груди.

На третий этаж пришлось подниматься пешком — старая общага не предусматривала лифтов. Выпитое в дороге и у общаги спиртное уже успело разогреть кровь Руслана, встреча с другом подняли настроение, хотелось праздника. Они поднялись на нужный этаж, куда их вела рвущаяся из комнаты в коридор музыка и шум голосов. Поняли — празднику быть.

А выпить Русу хотелось — до зеленых соплей, до полного забвения этого дня. Сегодня он впервые позволил себе то, что давно хотел, ответил отчиму, который вот уже пятый год пытался учить его жить — не словами — кулаками, как привык. Владислав Михайлович Рубин всегда «учил» его кулаками, говорил, что так закаляет его характер, делает из него «мужика». Руслан так и не понял, зачем мать просила сегодня заехать к ним домой, к сыну она не вышла, зато на пороге его встретил Владик и вновь пытался надавить на Руса, как умел — мерзкими словами, стараясь унизить, а когда Рус рассмеялся ему в харю, ударил, наделялся, что мальчишка снова промолчит, и что охрана не даст пасынку дотянуться до него. Сегодня Русу надоело терпеть, все надоело — надменный вид этого борова, его лживые слова, его жадный взгляд. Не стерпел. И с удовольствием ответил этой скотине на том же языке — кулаком в челюсть, и увидеть расширенные в ужасе глаза отчима. «Ты сам закалял мой характер. Считай, что это было моим экзаменом и я его сдал, — оскалился Рус, когда этот боров упал на пол и пополз от него на заднице в сторону своих шестерок-охранников. — И только попробуй еще раз поднять на меня руку, ни одна охрана тебе не поможет, тварь». С огромным удовольствием он плюнул в рожу отчима и уехал. Охрана даже не дернулась в защиту своего хозяина. В глазах одного из охранников Рус даже успел заметить удовлетворение. Видимо, Владик за эти годы достал не только его.

По дороге к Лексусу открыл бутылку элитного вискаря и выпил почти треть. Плевать на гайцов, они давно уже знали его тачку и всегда отворачивались, чтобы не видеть, как он летит по дороге, обгоняя всех.

Хотелось просто оторваться, чтобы снова забыться от всего этого дерьма, что творилось в его жизни последние пять лет после смерти отца. И такие вот пьянки перед началом нового учебного года были очередным способом забыться. Никто не должен знать, как у него паршиво на душе, как хочется орать от боли, не скрывая слез, не натягивать на лицо маску отчаянного весельчака, из-за чего его и прозвали «Джокер». Через день начнется последний учебный год, а потом — свобода! Он плюнет на все и всех, уедет так далеко, чтобы его не нашли люди отчима и менты. Он отдаст все свое Мюллеру и просто будет жить. Может, ударится в буддизм. А что? Сиди себе в позе лотоса и размышляй о вечном. Денег на халявную жизнь ему хватит, в свое время отец открыл на его имя весьма солидный личный счет, а перед своей смертью сделал его главным держателем акций своей империи, что приносило жирный кус. Если бы не этот Рубин, он бы был еще богаче, но мать после смерти отца долго не могла прийти в себя, и почти сразу же, когда к ней подкатил этот «Владик», быстро переписала на его имя все свои акции. Хорошо, что у Руса был 51-процентный пакет акций и еще двадцать пять процентов остались у верных отцу людей. И все попытки «Владика» забрать империю отца заканчивались провалом. Слишком грамотно юристы отца составили завещание, согласно которому эти акции всегда будут принадлежать Русу, а (не дай Бог) в случае его смерти — акции разойдутся людям, указанным отцом в завещании, а его деньги с его личного счета получат детские приюты. Продать или подарить эти акции тоже Рус не мог просто так, при любой такой попытке акции разойдутся по тем же людям. Нанятые еще отцом управляющие бизнесом не дали Рубину полностью взять все деньги семьи в свои потные жадные ладошки. Отец словно что-то чувствовал, за неделю до смерти оставил все бумаги на опеку над Русом, которому оставалось всего ничего до совершеннолетия, своему старому и надежному другу Генриху Федоровичу Мюллеру, адвокату компании, а не матушке, которая при отце выполняя роль красивого дополнения к богатому мужчине, чем что-то большее.