— Все чисты, — сказал он. — Хорошо. Теперь — движение. Вы будете ползти к мишеням. Не вставать. Не светиться. Ползти в грязи.

Романов пополз. Глина была влажной, липкой, которая прилипала к форме, к рукам, к лицу. Каждый метр давался с усилием — локти впивались в землю, колени утопали в грязи, и боль в левом колене становилась острой, как заноза. Запах сырой земли смешивался с запахом пота, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь.

Впереди была мишень — деревянная, с белым кругом, который был разбит осколками старых пуль. Романов подполз к ней, коснулся рукой, и дерево было холодным, с занозами, которые впивались в кожу. Повернул голову — Кеды полз сзади, и его лицо было вымазано грязью, как у всех.

Инструктор стоял в центре полигона, и его голос разносился над полем, как команда:

— Запомните это состояние. Грязь на лице. Холод в груди. Тяжесть земли. Это ваша жизнь. Привыкайте. Через месяц вы не вспомните, как пахнет дом.

Романов смотрел на серое небо, которое было разбито на куски проволочными заграждениями. Облака плыли медленно, как корабли, и в их движении было что-то успокаивающее — как напоминание, что мир ещё существует.

Пальцы сжали глину, и она была холодной, как смерть. Но не боялся. Знал, что делать. Знал, как выжить. Остальное — придёт.

Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с запахом собственного пота. Романов закрыл глаза, слушая тишину полигона, которая была наполнена дыханием двадцати человек.

Завтра — снова полигон. Завтра — снова грязь. Но сегодня он научился не светиться. И это было главное.

Глава 16. ИНСТРУКТОР

Стрелковый рубеж пах оружейным маслом и пороховой гарью — густым, тягучим запахом, который смешивался с прелой травой и влажной землёй. Деревянные столы стояли в ряд, их поверхности были исцарапаны, с тёмными пятнами от масла и чернил. На каждом столе лежал автомат — АК-12, новый, с чёрным цевьём и планкой Пикатинни, которая поблёскивала в сером свете. Металл был холодным, с заводской смазкой, которая пахла химией, резкой и острой, как нашатырь. Рядом — коробки с ветошью, банки с маслом, шомполы и ёршики, которые лежали на выцветших тряпках.

Инструктор стоял в центре, его сапоги утопали в глине, оставляя глубокие следы. Руки, покрытые сетью старых шрамов, держали автомат, и пальцы его двигались плавно, как у пианиста. Запах табака и пороха смешивался с запахом пота, который выступал на лбу у всех, кто стоял вокруг.

— Автомат должен работать в -30 и в +40, — сказал инструктор, и голос его был хриплым, как у человека, который много лет командовал на ветру. — Поэтому он любит уход. Чистите его каждый день, даже если не стреляли. Грязь — главный враг. Она убивает быстрее пули.

Пальцы его нажали на защёлку, и крышка ствольной коробки открылась с металлическим щелчком. Движения были отработанными, как у автомата, который разбирали тысячи раз. Ствол отделился от ствольной коробки, газовая трубка легла на стол, и все части разложились в ряд, как на схеме.

— Запомните порядок, — сказал он. — Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Всё на своих местах. Если соберёте неправильно — автомат заклинит. А заклинивший автомат — это труп.

Романов смотрел на руки инструктора. Пальцы были короткими, с кривыми костяшками, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть за двадцать лет. Вспомнил свои руки — такие же, с такими же шрамами, с такой же привычкой к металлу. Смотрел, как инструктор чистит ствол шомполом, как ветошь проходит через канал, оставляя на ней тёмные следы нагара.

— Теперь вы, — сказал инструктор, отходя в сторону. — Каждый из вас разберёт и соберёт автомат. У меня нет времени смотреть за каждым. Те, кто знает, помогут тем, кто не знает.

Группа зашевелилась. Запах масла усилился, когда двадцать пар рук взялись за автоматы. Металл зазвенел, когда части падали на столы, и этот звон смешивался с дыханием и редкими комментариями. Кеды смотрел на свой автомат с растерянностью, пальцы его дрожали, когда он пытался нажать на защёлку.

Романов взял свой АК-12. Металл был холодным, с заводской смазкой, которая скользила под пальцами, как масло. Пальцы нащупали защёлку, нажали, и крышка ствольной коробки открылась с привычным щелчком. Дальше — автоматически, как двадцать лет назад. Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Всё легло на стол в идеальном порядке, как на схеме. Глаза были закрыты — он делал это вслепую, как делал тысячи раз на Кавказе, в грязи, в холоде, в темноте. Пальцы помнили каждый выступ, каждую защёлку, каждый изгиб металла.

Инструктор стоял рядом. Романов не слышал его шагов — только запах табака и старой кожи, который стал сильнее. Открыл глаза. Инструктор смотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень уважения.

— Ты служил? — спросил он. Голос был тише, чем раньше, почти конфиденциальным.

— Служил, — сказал Романов. — На Кавказе. В 2003-м.

Инструктор кивнул, и шрам на его щеке дрогнул, когда он слегка улыбнулся.

— Тогда ты знаешь, — сказал он. — Учи остальных. У меня нет времени на каждого. Ты — бывший жандарм, я вижу. Учи их чистить автомат за три минуты. Это спасёт их жизни.

Романов кивнул. Пальцы его сжали ствольную коробку, и металл был тёплым от рук. Встал, отошёл от стола. Группа замерла, когда он подошёл к центру, и двадцать пар глаз уставились на него.

— Садитесь в круг, — сказал Романов. Голос его был ровным, командным, как у инструктора. — Те, кто не служил — ближе. Остальные — смотрите и поправляйте.

Кеды, Бух, Очки и ещё несколько человек подвинулись ближе, садясь на глину. Глина была влажной, холодной, и она прилипала к ткани формы, оставляя тёмные пятна. Романов сел напротив, положил автомат на колени.

— Смотрите, — сказал он. — Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Ветошь, масло, шомпол. Три минуты — и автомат как новый.

Пальцы его начали двигаться, медленно, как в замедленной съёмке. Сначала — нажатие на защёлку, щелчок крышки. Затем — извлечение затвора, его чистка ветошью, смазка маслом. Ствол — шомполом, туда-обратно, пока ветошь не станет чистой. Газовая трубка — отдельно, ёршиком, чтобы удалить нагар. Сборка — в обратном порядке, и каждый щелчок был чётким, как выстрел.

— Запомнили? — спросил Романов, поднимая глаза.

Кеды кивнул, его пальцы уже сжимали собственный автомат, повторяя движения. Бух смотрел внимательно, и его глаза за стеклами очков были прищурены, как у человека, который запоминает схему. Очки сидел с биноклем на коленях, но его взгляд был прикован к рукам Романова.

— Ещё раз, Степаныч, — сказал Кеды, и в голосе его появилась решимость. — Я не запомнил последовательность.

Романов повторил. Снова — медленно, с объяснениями. Пальцы его двигались с той же точностью, и металл звякал о стол, когда части ложились на место. Запах масла стал сильнее, смешиваясь с запахом пота и глины. Время тянулось медленно, как патока.

— Теперь ты, — сказал Романов, указывая на Кеды.

Кеды взял автомат. Пальцы его дрожали, когда он нажал на защёлку, и крышка открылась с щелчком. Затвор вышел не сразу — он застрял, и Кеды потянул его с усилием, и металл скрипнул. Но он продолжил, повторяя движения, которые видел. Ствол, газовая трубка, возвратный механизм. Чистка, смазка, сборка. Всё заняло пять минут, но автомат был собран.

— Хорошо, — сказал Романов. — Ещё раз. Быстрее.

Кеды снова разобрал автомат. Теперь его пальцы двигались увереннее, без дрожи. Четыре минуты. Потом — три с половиной. Романов кивал, и в его взгляде появлялась тень одобрения.

Бух подошёл к столу, его пальцы сжимали блокнот, и он записывал последовательность цифрами. Потом отложил блокнот, взял автомат. Движения были точными, как у бухгалтера, который раскладывает документы по папкам. Три минуты ровно — и автомат был чист и собран.

— Отлично, — сказал Романов. — Ты понял принцип.

Бух кивнул, и в его глазах мелькнула удовлетворённость.