В центре полигона стоял человек в серой форме. Инструктор — ветеран с потёртыми погонами, на которых едва угадывались просветы. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, и через правую щёку проходил шрам — неровный, белый, который тянулся от скулы к подбородку, рассекая кожу на две части. Волосы были седыми, коротко стриженными, и на висках виднелись залысины. Глаза — серые, с лёгкой желтизной, — смотрели на прибывших с той холодной оценкой, которая появляется у людей, видевших слишком много. Запах от него — табака, пороха и старой кожи — смешивался с запахом полигона, становясь его частью.

Группа выстроилась в линию. Двадцать человек, двадцать пар глаз, которые смотрели на инструктора с надеждой и страхом. Романов стоял в первом ряду, чувствуя, как глина давит на подошвы, как ветер холодит лицо, как пальцы сжимаются в кулаки, потом разжимаются.

— Я не буду учить вас маршировать, — сказал инструктор, и голос его был низким, с хрипотцой, как у человека, который много лет дышал дымом. — Я буду учить вас не сдохнуть.

Слова повисли в воздухе, осели на бетонных плитах, смешались с запахом пороха. Тишина стала плотнее, как перед ударом. Инструктор обвёл взглядом ряд, остановился на Романове, задержался на его руках, на его глазах.

— Первое правило: тепло — это смерть, — сказал он. Голос его стал жёстче, как сталь, и каждое слово врезалось в тишину, как пуля в дерево. — Любой источник тепла, превышающий фоновую температуру среды на 0,5 градуса, виден в тепловизор. Кровь — светится. Дыхание — светится. Горячая еда — светится. Генератор — светится. Костёр — светится. Всё, что теплее земли, становится целью.

Инструктор поднял руку, указывая на траншеи, на бетонные плиты, на серое небо.

— Тепловизор видит вас с высоты 150 метров, — продолжил он. — С БПЛА — до километра. С наземных систем — до трёх километров. Вы — белые пятна на чёрном фоне. Вы — цели. Ваша задача — перестать быть целями.

Сделал шаг вперёд, и сапоги его хрустнули по глине, оставляя глубокие следы. Остановился напротив Кеды, который стоял, сжав пальцы в кулаки, и на его лице выступила испарина.

— Как мы будем есть? — спросил он, глядя на Кеды.

Кеды моргнул, и голос его дрогнул:

— Холодным?

Инструктор кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения.

— Холодным, — повторил он. — Химические грелки запрещены. Они дают засветку. Даже вейп, даже зажигалка — всё это тепловой след. Вы будете есть холодный паёк. Вы будете пить холодную воду. Вы будете греть руки о собственное тело, но не о металл. Потому что металл — это теплопровод, который демаскирует вас.

Повернулся, указывая на траншеи, на мешки с землёй, на доски, которые были вбиты в глину.

— А как мы будем спать? — спросил он, и в голосе его появилась ирония. — В грязи. Обмазанные грязью. Прижатые к холодной земле. Так вы не светитесь. Грязь снижает температуру поверхности тела. Вода — тоже. Вы будете обмазываться перед выходом. Вы будете лежать неподвижно. Вы будете дышать через марлю, чтобы пар изо рта не давал засветку.

Рука его указала на Романова, и взгляд стал пронзительным, как лезвие.

— А если я ранен? — спросил Романов.

Инструктор смотрел на него, и в глазах его мелькнула тень узнавания — как у человека, который видит того, кто уже был на войне.

— Ты прижмёшь рану к земле, — сказал он. — Ты не дашь крови стекать. Потому что кровь — горячая. Она светится в тепловизоре. Истекающий кровью боец — это факел. Он становится приоритетной целью для FPV-дрона. Ты зажмёшь рану, наложишь жгут, прижмёшь к холодной поверхности. И будешь ждать.

Инструктор подошёл к Романову, остановился в полуметре. Запах табака и пороха стал сильнее, смешиваясь с запахом пота, который выступал на лбу у всех.

— Ты знаешь это, — сказал он, и голос его стал тише. — Я вижу по твоим глазам. Ты воевал.

— Воевал, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций. — В 2003-м. На Кавказе.

Инструктор кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения.

— Тогда ты знаешь, что война — это не героизм, — сказал он. — Война — это процедура. Алгоритм. Ты включаешь режим, и работаешь. Если начинаешь думать — умираешь.

Отошёл к центру полигона, и его голос снова стал громким, как команда.

— Второе правило: РЭБ — третий фронт, — сказал он. — Включённый «Купол» глушит GPS, сигналы дронов, связь. Он создаёт белый шум в эфире. Но он глушит и вас. Вы теряете связь со штабом, с артиллерией, с тылом. Вы выбираете: связь или защита. У вас нет третьего варианта.

Рука его указала на угол полигона, где стояла станция РЭБ — невысокий металлический ящик с антеннами, которые торчали в разные стороны, как щупальца.

— Третье правило: не верьте тепловизору, — сказал он. — Он видит ложные цели. Стадо коров может быть колонной БТР. Баня — ПТРК. Термопончо — броней. Вы будете проверять всё аналоговым методом. Глазами. Ушами. Носом.

Подошёл к столу, на котором лежала форма, бинокль, несколько предметов. Взял термопончо — тонкое, серебристое покрытие, почти невесомое, которое отражало свет, как поверхность воды. Поднял его над головой.

— Это ваша жизнь, — сказал он. — Термопончо. Оно отражает тепловое излучение. Оно прижимает ваш тепловой след к земле. Если вы лежите неподвижно и дышите через марлю — вы невидимы. Если вы дёрнулись — вы цель.

Кеды поднял руку, и голос его дрогнул:

— А если дрон уже видит меня?

Инструктор повернулся к нему, и взгляд его стал холодным, как сталь.

— Ты лежишь, — сказал он. — Ты не двигаешься. Ты задерживаешь дыхание. Ты ждёшь. Дрон — это алгоритм. Он ищет движение. Если ты не двигаешься — ты для него мёртв. Если ты дёрнулся — ты труп.

Бросил термопончо обратно на стол, и оно упало с лёгким шорохом, как бумага.

— Четвёртое правило: холодная еда — это норма, — сказал он. — ИРП, сухпайки, всё, что можно есть без разогрева. Банки с тушёнкой холодные. Сухари холодные. Вода — холодная. Термос с чаем — роскошь, которая может стоить жизни. Вы будете есть холодным. Вы привыкнете.

Бух, стоявший во втором ряду, открыл блокнот, и пальцы его начали записывать. Шорох страниц разнёсся по полигону, смешиваясь с гулом ветра. Инструктор посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула усмешка.

— Бухгалтер? — спросил он.

— Бухгалтер, — сказал Бух, не поднимая головы. — Я всё записываю.

— Записывай, — сказал инструктор. — Это пригодится. Когда начнётся, записывать будет некогда.

Романов стоял, втягивая запах пороха и глины, который становился частью его нового мира. Слушал инструктора, запоминал каждое слово. «Не светишься — не умираешь». Простое правило, которое вмещало в себя год жизни. Год смерти.

Инструктор подошёл к траншеям, и его голос стал командным, как приказ:

— Сейчас вы будете учиться лежать, — сказал он. — Вы зайдёте в траншею, ляжете на глину, прижмётесь к земле, накроетесь термопончо. Через час — проверка тепловизором. Если кто-то засветится — отработка. Всю ночь.

Группа зашевелилась. Запах пота стал сильнее, смешиваясь с запахом пороха и глины. Романов шагнул к траншее, чувствуя, как глина хрустит под берцами. Спустился вниз, и холод ударил в лицо — сырая земля, которая дышала влагой. Лёг на спину, прижался к глине. Холод прошёл сквозь ткань формы, ударил в позвоночник, заставив мышцы сократиться. Натянул термопончо — тонкое, серебристое, почти невесомое — и оно легло на тело, отражая его тепло.

Повернул голову. Рядом лежал Кеды — с закрытыми глазами, с дрожащими пальцами, которые сжимали край термопончо. Слышно было его дыхание — частое, прерывистое, которое паром вырывалось изо рта.

— Дыши через марлю, — сказал Романов, и голос его был шёпотом, как в траншее.

Кеды открыл глаза, кивнул, прижал к лицу кусок ткани, который висел на шее. Дыхание стало тише, почти беззвучным.

Через час пришла проверка. Тепловизор щёлкнул, и в тишине разнёсся звук — металлический, как у затвора автомата. Инструктор смотрел на экран, и его лицо было непроницаемым, как бетон.