Перевод с английского Елены Татищевой

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© 2024 by Lauren E Rico

© J. Farley Photography, фотография на обложке, 2024

© Татищева Е. С., перевод на русский язык, 2024

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

Тот день

Альберто никогда не понимал, почему люди боятся темноты. С тех самых пор, когда он был маленьким мальчиком, он радовался наступлению кромешной тьмы как приходу старого друга. Независимо от того, приходила ли темнота сама, как в конце дня, либо он призывал ее с помощью сна, выпивки или наркотиков, она всегда принимала его в свои объятия и погружала в черное шелковистое забытье. Она давала ему защиту – пусть даже всего лишь на несколько часов, – защиту от той жестокой реальности, которую неумолимо обнажало взошедшее солнце.

Нет, Альберто не боялся темноты, зато свет пугал его до усрачки. А сейчас они оба, похоже, сражались за контроль над его телом. Дневной свет словно ненадолго вынес его на поверхность – ровно настолько, чтобы он осознал боль. Но затем его мысли обвили щупальца чернильно-черного беспамятства, снова затянув его в глубокое забытье. Затем, через какое-то время, что-то заставило его вынырнуть обратно на поверхность. Что-то важное. Что-то близкое, что находилось прямо перед ним, но ему было нелегко вырваться из блаженной безопасности мрака. Однако дневной свет тянул его за собой, вытягивал все дальше и дальше из царящей внутри его тьмы наверх, на поверхность. И чем ближе, тем это было больнее.

С каждым морганием, с каждым вдохом, с каждым едва заметным движением его мышцы пронзала жгучая боль, и он осознавал, что что-то врезается в его лицо. Камешки? До него вдруг дошло, что он, должно быть, лежит ничком на улице. Этой мысли хватило, чтобы заставить его открыть глаза, в которые сразу же больно ударил свет рассветного солнца. Он тотчас закрыл их опять, но это уже не имело значения. Красное свечение проникало сквозь тонкую нежную плоть его век, высвечивая крошечные кровеносные сосуды, так что перед глазами плавали темные точки. Стало быть, сегодня ему больше не удастся спрятаться в черном забытьи.

Альберто понадобилось несколько долгих минут, прежде чем его сознание и его тело в достаточной мере скоординировали свои усилия, чтобы полностью вернуть его в настоящее и чтобы он понял, где находится. Он лежал на решетке ливневого стока, и его левая щека была прижата к глубокой трещине в асфальте.

– Mierda[1], – пробормотал он. И встал на четвереньки, морщась и стеная от боли в спазмированных мышцах. – Ну все, все, все.

Он медленно поднял руку, чтобы смахнуть мелкие камушки, приставшие к щеке. И едва подумал, что избавился от них, тут же ощутил на своей ладони что-то теплое, мокрое и липкое – что-то, что могло быть только кровью.

Альберто тотчас насторожился еще больше. Он что, упал и разбил голову? Или его сбила машина? Если бы не тот факт, что все его конечности, похоже, были невредимы, он мог бы поклясться, что его сбил поезд, – так сильна была боль.

Едва он сел на корточки, как кровь потекла еще обильнее – целый ручеек, сбегающий по лицу откуда-то с волосистой части головы. Крупные темно-красные капли падали на асфальт, сливаясь с черной как смоль поверхностью. Альберто сделал глубокий вдох и, призвав на помощь все свои силы, встал и выпрямился во весь свой рост – пять футов и десять дюймов[2]. Вокруг него теснились задние части домов, выцветших и побитых непогодой.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где он находится, – в конце переулка за дешевым баром, где он был завсегдатаем: «Эль Гальо рохо»[3] в самом сердце Ла Перлы[4]. По сравнению со Старым городом с его мощенными булыжником улицами и колоритными магазинчиками, до которого отсюда было рукой подать, Ла Перла казалась захолустьем – опасный темный район, которого туристам, когда они сходили со своих шикарных круизных лайнеров, советовали избегать. Но они все равно заглядывали, особенно те из них, кто хотел привезти домой нечто «особенное». То, чего не найти в сувенирных магазинах, но что легко было раздобыть в глухих переулках Ла Перлы, если ты готов заплатить соответствующую цену. Например, в таком переулке, как этот.

Альберто снял с себя грязную, пропитанную потом футболку и прижал к ране на голове, чтобы остановить кровь. И попытался мысленно восстановить цепь событий, которая привела его сюда. Он выпил – крепко выпил. Он вообще крепко пил с тех пор, как Росарио умерла семь месяцев назад. Это было единственное, что помогало ему как-то прожить очередной день. Это и еще «кое-что особенное», когда становилось совсем уж невмоготу.

Он поднапрягся и вспомнил, как стоял перед барной стойкой, разговаривая с Беатрис. Ей он отдал последнюю остававшуюся в его кармане купюру, чтобы заплатить за пиво – еще за одну порцию… Он думал о том, что ему нужно выбраться из дома – из тесного бетонного домишки, покрашенного выцветшей голубой краской. Когда-то он пообещал Росарио, что покрасит его в голубой цвет – ее любимый. И покрасил, чтобы порадовать ее, после того как родилась Исабельита. Они были счастливы в этом доме – до той самой ночи, когда родилась их вторая дочь. До той ночи, когда все пошло не так – ужасно, возмутительно не так. До той ночи, когда он, Альберто, стал вдовцом с пятилетней малышкой и новорожденным младенцем на руках. Со своими девочками. Со своей Исабельитой и своей Марианой…

Когда в мозгу, затуманенном алкоголем и горем, прозвучало имя младшей дочери, его словно пронзил электрический разряд. Он был не готов к этому внезапному всепоглощающему чувству, к тому, что все связи между его нейронами пробудятся одномоментно, и ему пришлось схватиться за ствол ближайшей пальмы, чтобы снова не упасть.

– Мариана, – прошептал он, когда его память захватили образы ребенка.

Он катил ее по улице в прогулочной коляске, зашел в бар, чтобы показать Беатрис, как выросла дочка, и согласился выпить еще кружечку «за счет заведения». Но, разумеется, одного пива ему всегда было недостаточно, разве не так? И что-то произошло… кто-то избил его до потери сознания из-за… из-за чего? Он не мог этого вспомнить.

Но куда подевалась Мариана?

Альберто почувствовал, как к горлу подступает жгучая желчь. Окинул взором место, где только что лежал, и посмотрел по сторонам, почти боясь того, что может увидеть. Но прогулочной коляски нигде не было. И его ребенка тоже.

– Por favor, Padre querido… – пробормотал он, увидев что-то розовое в нескольких шагах от себя. – Пожалуйста, Господи…

Он не обращал внимания на острую боль, пронзавшую его при каждом шаге, полном ужаса, пока не остановился, глядя на то, что лежало на земле.

Альберто Руис упал на колени, прижав к груди один крохотный розовый носочек, и, подняв глаза к небу, закричал от страха и ярости, взывая к Богу. Но, как всегда, не получил ответа.

Он не помнил, что сделал.

Но что бы это ни было, это стоило ему его ребенка.

Наши дни

Существует ошибочное представление о том, что истина – изменчивая вещь, что она трансформируется и меняется в зависимости от окружающих ее обстоятельств. Но это не так. Истина – настоящая истина – так же непоколебима, как гора. Забудьте об «альтернативных фактах» или «субъективно воспринимаемой реальности». Истина – это истина, и никакое переписывание и редактирование, никакая наглая ложь, никакой плутовской вынос мозга не сможет этого изменить. Как когда-то написал Шекспир, «в конце концов правда выйдет наружу»[5]. Это всего-навсего вопрос времени. И моя работа заключается в том, чтобы она «вышла наружу» раньше, а не позже.