А всадницы так годами и даже десятилетиями живут. И с какой-то стороны теперь я понимал, почему так гипертрофировались в поведении всадницы. Эта постоянность и скука буквально выжигали в них самые отличительные черты, каждая сходила с ума как могла, что по итогу привело к тому, что мы видим.

Но всё изменилось, ведь теперь у нас был шар дополнительной реальности!

Вот что вносило хоть какое-то теперь разнообразие! Если было свободное время или скучно, шёл в него, включал ботов и рубил в капусту! Там можно было и против одного сражаться, и против трёх, и против целой армии отрядом, и против друг друга. Блин, да мы в рейды на боссов там ходили, о чём я говорю!

Так что да, я тоже приобщился к прекрасному в этом плане. Да, про обычные тренировки никто не забывал, потому что мышцы — это мышцы, но установки, навыки было удобнее набивать именно там. Сам тренировался, тренировался с другими.

А иногда я тренировался вместе с Вольфганом, и с ним мои тренировки превращались в самый настоящий ад.

Я серьёзно, этот чел не знал границ и лупил как в последний раз, особенно в шаре.

— Знаешь, чем мы отличаемся от хранительниц? Мы, защитники? Ты и я? — спросил он как-то, стоя передо мной.

Чистые поля, голубое небо, только он и я, готов блевать собственными кишками, если только он меня не зарубил сразу. Здесь последствий не было, чем он пользовался во всю свою широкую добрую душонку. Как говорится, пропусти один удар, и ты пропустил один удар, а Вольфган даже в артефакте пробивал так, что я пытался не сдохнуть

— Мы крепче, — не дождавшись ответа, произнёс он. — Это наша судьба. Мы созданы, чтобы сражаться и погибать в битвах. Это смысл нашего существования. Мы лучше переживаем удары, яды, суровые условия, выживем там, где не выживет даже хранительница. Это не значит, что ты выживешь, если я сверну тебе шею, но ты должен научиться игнорировать боль. Вставать несмотря ни на что. Как бы тебя не ранили.

— Ага… — прохрипел я, не в силах встать.

А он подошёл и свернул мне шею, чтобы я быстрее перезагрузился. Вообще неприятно, скажу так. Ты же чувствуешь, как ломается позвоночник и рвутся сухожилия с мышцами. Но едва я перезагрузился, став вновь как новеньким, а он просадил мне так, что я лёг уже через минуту.

— Вставай, — требовательно произнёс он. — Считай это твоим главным уроком.

— Не могу… — прохрипел я.

— Можешь, — прогудел Вольфган. — У тебя есть ноги и руки, которые я пока не сломал. Ты дышишь. Ты можешь встать.

— Ты хоть раз слышал… что есть защитный механизм и шок от боли… — выдавил я из себя.

— Ты сам сейчас придумал? — презрительно спросил он.

— Да если бы… они реально есть. Тело не даёт тебе разогнуться, а шок не позволяет сразу восстановиться. Так он спасает организм от смерти.

— Это ты скажешь тем, кого будут убивать на твоих глазах? — присел он передо мной на корточки. — Посмотришь им в глаза и скажешь, ой простите, я не могу встать, животик болит?

— Уж постараюсь этого избежать.

— И это всё, что ты скажешь? Я пытался этого избежать? А я скажу, что будет. Лёжа перед ними, захлёбываясь кровью, ты будешь наблюдать, как твою жену просто рвут на части вместе с неродившимся ребёнком, будешь орать и биться в судорогах, но не сможешь встать, и навсегда проклянёшь самого себя за то, чтобы был слаб и тебе не хватило твоих жалких блядских поганых силёнок, просто чтобы накрыть их собой. И в тот момент ты вспомнишь, что был слюнтяем и тряпкой, прячущейся за юбкой баб, которая не желала преодолеть самого себя для того, чтобы стать сильнее и не допустить этого, потому что в душе ты как был чмошником, так им и остался.

Он наклонился так близко ко мне, что я думал, сейчас он меня поцелует.

— Это твой собственный опыт или бурная фантазия? — спросил я его прямо в лоб, за что получил по харе ногой и переродился.

Понимаю, чего он хочет добиться, но это как пьяный батя, который бросил тебя в реку и говорит плыть, а ты сука тонешь, потому что плавать не умеешь и вообще-то надо учиться с мелководья. Да, может для кого-то это работает, обучение через преодоление себя, но это не ультимативное решение.

— Мы не люди, — произнёс он, когда я опять был перед ним. — Больше не люди. Человеческие рамки сдерживают нас в голове, но наше тело уже не то. Мы можем работать на пределах, когда человек рушится. Мы можем заходить за пределы и нет никаких ограничений, даже еслиэ то убьёт нас. Для нас не существует границ. Мы работаем на износ, пока не умрём. То, что ты несёшь — даже если это было так, сейчас это слабость в твоей собственной голове. И ещё одно…

Он подошёл ко мне и как вмажет в живот.

— Никогда не расслабляйся, когда рядом враг.

Короче, хреновый из Вольфгана учитель, не люблю с ним заниматься, если честно.

А вот с той же Аэль или Серафиной, которые присоединялись иногда ко мне очень даже. Там было бодрое фехтование с отработкой всех твоих рефлексов. Чисто оттачивание боя на мечах. С Вольфганом такое не канало, потому что он использовал грязные стили. Нет, как тренировка и познание нового очень круто, но где отточить именно бой на мечах просто никак.

И как ты его не уговаривай именно пофехтоваться, хрен там. Естественно, в реальной жизни я даже к нему и не приближался, хватило одного похода к Мелиссе.

Та что да, жизнь серая, скучная и однообразная, но, по крайней мере, дополнительная реальность хоть как-то разгоняла тоску. И уже шёл следующий месяц, когда нас всех огорошило отличнейшей новостью. Как говорится, неприятность подкралась оттуда, откуда ты её ждал вообще в самый последний момент.

Для неё с самого начала полёт не задался. Буквально за день до всё было нормально, а они полетели и началось.

Мутит от запахов, укачивает на драконе, стало постоянно хотеться в туалет. Она держалась. Честно держалась, из последних сил, и забрало прикрывало её бледное лицо всё это время, но организм предательски ударил в самый последний момент.

Драконы поочерёдно садились на драконью площадь, и она была как никогда рада наконец слезть с дракона. В последнее время больше всего она ценила спокойствие и уют, а не как раньше, полёты, сражения и безумные миссии. Спрыгнула на землю, прошла несколько метров…

И организм сделал свой ход.

Во рту появился неприятный солёный привкус. Она почувствовала, как остатки еды поднимаются из желудка по пищеводу и выхлёстывается прямо в рот. Времени уже просто не оставалось, и она сдёрнула шлем, после чего весь завтрак поток вырвался прямо на булыжник. Один раз, оставив кляксу на сером камне и забрызгав ей броню. А потом ещё раз. А потом и третий.

Она согнулась, держась за живот, и блевала при всех.

— Ты как⁈ Духи, с чего тебя так…

— От… буэ-э-э… — теперь она забрызгала сапоги и подруги, но та даже не обратила внимания на это.

— Мелиссу! Позовите Мелиссу!

— Не… не надо Мелиссу! Только не Мелиссу! — в её глазах появились слёзы. — Я в порядке! Меня укачало! Сейчас прилягу и… Буэ-э-э…

Та едва успел отпрыгнуть, иначе она заблевала ей лицо.

После пятого раза вроде даже как полегчало.

Но предательство уже было совершено, и правосудие неслось к ней через весь шпиль, сломя голову.

Всадниц отличались высокой устойчивостью ко всему. Может и не столь сильной, как у всадников, как смело утверждал Вольфган, которому никто в здравом уме не поверит (знают они этих мужчин), и тем не менее слабые яды и несвежую еду организм усваивал вполне себе спокойно. И если всадница «блевала, как бьёт фонтан» — уже было не просто лёгкое отравление.

И Мелисса бежала. Не шла, а именно бежала, неслась, чуть ли не сбивая всех на своём пути. В таких делах важно время и даже несколько секунд могли спасти жизнь. Как не ей этого знать. И потерять всадниц из отравления…

Она даже не хотела об этом думать, когда распахнула дверь так, что затрещало дерево, и выскочила на драконью площадь. Они были здесь. Обе, после дежурства, ещё не снявшие броню.