Когда умер Сталин и уже довольно долго правил страной Хрущев, родилась поговорка: «Был культ личности, а теперь есть культ, но нет личности». Да, те, первые, еще понимали, что творческие личности должны быть, должны существовать талантливые театры, коллективы, их нужно поддерживать, убивать культуру нельзя. Понимали, конечно, в определенных рамках. Все должно было быть в рамках. Это главное. Вылез из рамки - гибель.

После смерти Сталина по рукам ходила машинописная страничка из Геродота. Не знаю, действительно ли текст принадлежит Геродоту, но не это важно. Там рассказывалось следующее. К сильному царю обратился более слабый соседний царь и попросил совета, как укрепить государство. Царь повел его в поле с пшеницей, показал на колосья и сказал: «Видишь, над полем кое-где торчат отдельные колосья, они нарушают порядок, их надо срезать, и все поле станет ровным». «Поле» у нас действительно становилось ровным. К руководству приходили люди очень невысокой культуры, карьеристы, лишенные нравственных принципов, но верные Системе. Это отдельная тема. Но когда провозгласили перестройку, к ней прослойка номенклатуры готова не была, она не понимала ее сути. Что перестраивать? Как?

И тут возникают проблемы Карабаха, Сумгаит и реакция правительства Горбачева. Диалог на разных языках. Вечная тема. У Антониони в «Красной пустыне» героиня, не находя единомышленников, взволнованно рассказывает о своих трудностях сошедшему с корабля на пристань иноземцу, но он не может ее понять, поскольку не знает языка.

У кинорежиссера Георгия Данелии в фильме «Кин-дза-дза» инопланетянин говорит, что их правительство живет на другой планете. Да, так и было у нас. Так и есть.

Думаю о своих родных. Они хотели созидать, строить, и с их энергией, жаждой деятельности, знаниями и верой в идею справедливости добились бы выдающихся успехов. Но их обманула Система.

Дочь Нина с самого раннего возраста поражала добротой и отзывчивостью. Она все могла отдать другим, всех жалела и такой осталась до сих пор.

Поступив на работу в Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева, она пришла к религии, у нее родился сын. После его крещения меня мучила мысль о его трудной судьбе в будущем: дома Бог, Церковь, в школе надо будет скрывать двойную жизнь... Меня долго давил этот страх. До перестройки. Вот так во всем - немножко отходишь от общепринятого и возникает трагедия. И изменится ли когда-нибудь, чтобы спокойно жили, хотя бы внуки?

С 1995 года стала работать в журнале, который основал мой сын. Продолжала вести общественную работу в Фонде Мира в детской комиссии, занималась детьми из «горячих точек», которых привозили на отдых. Получила награду - золотую медаль «За укрепление мира». Идет жизнь, приносит горе и радость, но вокруг нарастает напряженность.

Чудовищно, как незаметно привыкаешь к дикой войне, развязанной в Чечне. Это стало постоянной тупой болью.

Страшные политические схемы, расчертившие кровавыми бездонными пропастями Армению, Грузию, Таджикистан, Северный Кавказ.

Хочется вырвать сердце, чтобы не ощущать ту постоянную боль, которая живет в нем. Тяжелый инсульт у моей сестры Нины. Она в Тбилиси в госпитале одна. Перевезти пока нельзя. Сыновья ее в армии.

Равнодушие охватило всех. Перемешалось все - инфекция национализма, поразившая народы, война, рождающая месть и ненависть; сметены нравственные ценности, забыто все, что объединяло. Помню ту войну, главную Отечественную, и то чувство общности в госпиталях, в детских домах с эвакуированными детьми - невыдуманное чувство.

Это тоже болезнь, охватившая мир, и надо ждать ее конца, но сил нет, и только боль, постоянная боль поселяется в душе, в сердце.

Сестру Нину сыновья привезли ко мне. Смотрю на нее с болью не только глубокой, но физически острой. «Ах, война, что ты, подлая, сделала?» - но войны вроде настоящей нет, хотя то, что есть, хуже, и нет конца, и умирают люди в Тбилиси от голода. Бедная моя сестра - ее среднего сына, полковника, прошедшего Афганистан, выстрелом в спину убил солдат его части. Два года она жила у меня, потом в семье старшего сына, тоже полковника, в Новороссийске. В Тбилиси осталась пустая квартира, ее пришлось продать за гроши, все усложнилось. Трудно им очень.

На тротуаре, недалеко от метро, сидел беженец-таджик с двух-трехлетним ребенком. Мужчина склонился почти до земли, держа ребенка на руках, закрыв свое лицо, чтобы никто его не видел, рядом шапка с несколькими бумажками. Во всем облике тяжелая мука, гордость и достоинство. Таджик, потомок Авиценны, просит милостыню в Москве, центре новой демократии. Это невозможно. До чего мы все дошли! Жгучая боль, сострадание. Положила деньги в шапку. Если бы могла, взяла бы за руку, повела домой, отогрела... а дальше? Боже мой, что с этой страной? Каким бездушным стал народ. Какие страдания рядом, а идут мимо, мимо, и не только здесь, сейчас, на улице, а все - мимо, мимо...

Сердце переполнено слезами, глаза сухие. Разрыдаться бы, стало бы легче. Но слез в глазах нет, а сердце разрывается от них, все время высокое давление.

Начали организовывать конференции, где научное слово «миграция» заслонит острую боль от слова «беженцы». Но я помню первых - бежавших из Сумгаита армян. Тогда еще существовали Советский Союз и центральная власть. Люди летели самолетами за спасением в Москву, с надеждой на справедливость. Ответом было равнодушие. Никто не хотел слушать и услышать. Ни власти, ни сограждане. Раздетых, униженных, осиротевших усылали в Армению. Закрывали глаза и сердце себе и другим.

Помню в Отечественную войну 1942-1945 годов беженцев из России, Украины, Белоруссии у нас на Кавказе. Тогда их называли «эвакуированные». Их принимали, обогревали, обласкивали. О них по мере возможности заботились и правительство, и жители.

Знаком беды стала не только первая кровь, знаком беды для всех стало равнодушие. Вот тогда рухнула страна, и она продолжает рушиться, только называясь Россией, под собственными обломками погребая нормы человеческого.

Праздник православной Пасхи! Удивительное состояние сосредоточенности приходит, когда, слушая песнопение, размышляешь о Христе, о жизни на земле, о том, где главные акценты и как в суете (вот она - суета сует) я не всегда задерживаюсь на них. Какое светлое спокойствие приходит в душу, когда идешь вслед за логикой и словами Евангелия - Истиной. Вспоминаю митрополита Антония Сурожского, какой спокойно мудрый ум, добрый, открытый. В беседе я поблагодарила его за проповеди о терпимости, они помогли мне в трудные периоды, и просила совета, как тверже верить в Бога, жаловалась, что не хватает мне ежеминутной веры, чтоб всегда помнить и жить по учению. Владыка Антоний спокойным, ровным голосом говорил со мной. Особенно запомнилось: «Не ищите Бога где-то наверху и не тянитесь - он здесь, рядом, в нас, во всем, что вокруг».

Когда-то мне открылся смысл Поста из книги отца Александра Ельчанинова; понимаю, что невнимательна, не соблюдаю посты, редко молюсь. Хватило бы у меня силы, как у Марии Египетской, всю жизнь ощущать вину за свой грех и искупать его? Не смогла бы.

В феврале 1997 года в больнице познакомилась с митрополитом Филаретом Минским. Было не в порядке сердце - заботы, обиды, волнения нагромоздились друг на друга, не могла найти внутренний покой, ровный ритм, веру в себя. Спросила: «Как справляться с обидами?» Он ответил: «Прощать». Я: «А царапины, которые остаются?» Ответил строкой из Евангелия и добавил: «Чаще читайте Евангелие, там есть ответы на все состояния души. Чаще молитесь, обращаясь к Богу, а не просто делая механическое движение рукой».

Поразительно, но этот совет как-то очень естественно вошел в меня, и с каким-то новым чувством я осеняю себя крестом и говорю: «Господи, помоги мне».

1998 год. Пришла еще одна Пасха. Загорается загадочный огонь в храме Иерусалима. Все кричат «Христос Воскресе!». Возгласы радости раздаются по всему христианскому миру.