Во время войны основным жизненным центром Москвы стала одноименная гостиница. Там жили временно или подолгу писатели и военные. Там она бывала у своего поклонника-генерала, который любил ее, но он был связан браком. Как-то ночью в номер гостиницы, где они находились вдвоем, принесли телеграмму. Он прочел и громко сказал: «Наконец-то». - «Что случилось?» - «Умерла моя жена». Мария Карловна оделась и молча ушла в свою холодную комнату на Тверской. Больше она с ним не виделась, простить эту фразу она не смогла. Много позже, когда мы подружились, я часто бывала у нее, и как-то она сказала: «Как смешно, он со своей новой женой живет напротив, видите вон те окна?».
К концу ее жизни я оказалась неверным другом. Она нуждалась в общении, звала меня, а я так уставала за день, что, погруженная в депрессию, полностью лишенная энергии, к вечеру почти падала, ограничивалась только телефонным звонком. Сил не было выйти из дому. Конечно, потом, когда Мария Карловна скончалась, я не могла себе простить свои неприходы.
Но ведь было и другое время. Как-то ночью в конце 60-х она позвонила вся в слезах: «Мне очень горько». Я помчалась к ней. Мария Карловна жила далеко, но мне тогда ничто не мешало. Она была страшно расстроена, дала мне прочитать письмо от дальней знакомой из Парижа, которая сообщала, что скончалась золовка Марии Карловны - сестра ее расстрелянного мужа. Портрет золовки работы Л. Пастернака висел на стене у кровати Марии Карловны. Это одна из лучших работ художника. Горько плакала моя дорогая Мария Карловна. И я понимала ее: это была последняя связь с прошлым; и обида, которую уже никак не пережить; и боль за свою трудно прожитую жизнь после расстрела мужа, в то время как его сестра, обладая достаточным состоянием, укатив в Париж, не нашла минуты, чтобы узнать, как тут живет Мария Карловна, не говоря уже о том, чтоб помочь ей. Золовка умерла в преклонном возрасте, не имея наследников, и все осталось государству Франции. Бедная моя Мария Карловна! Она жила трудно, в бывшей квартире родителей своего мужа, которая после 1937 года стала коммунальной, десять комнат - десять семей. Одна комната осталась Марии Карловне. Общая кухня с плитами и столами, узкий туалет, покрашенный густо-зеленой краской, с тусклой лампочкой под высоким потолком, большая ванная комната с многочисленными тазами и ведрами и длинный темный коридор. На входной двери квартиры несколько звонков с наклеенными бумажными надписями фамилий жильцов и указанием, кому сколько раз звонить.
Всегда с макияжем, с синевато-седыми крашеными волосами, нарядная - в другое время она не разрешала к ней заходить: «Я не в форме». Сменялись за три десятилетия с 1937 года жильцы, появлялись временные, так называемые лимитчики, но ее все уважали, а она, улыбаясь, ничего и никого не замечала. Я приходила к ней, нажимала звонок с надписью на бумажке «Левина», представляла, как она долго идет из конца коридора, кокетливо улыбаясь, щуря голубые глаза, звеня искусственными браслетами и цепями на руках и на шее. Громко, радостно приветствуя, открывала, как будто распахивала дверь в холл, обшитый красным деревом, так же как, вероятно, она делала это раньше, когда квартира была еще ее. Я же спешила скорее пробежать чужой коридор с выглядывающими из приоткрытых дверей любопытными лицами и прошмыгнуть к ней в комнату. Дверь была дубовой, закрывалась плотно стены толстые, и чуждый мир вокруг сразу исчезал. Картины на стенах, старинная мебель, полки-шкафы с книгами, бюро, туалетный столик, круглый столик, письменный большой, за которым она работала, кровать и шифоньер, а справа у входа - сундук, буфет, диван с двумя креслами и столовый столик - он теперь стоит у меня. Я садилась у столика в кресло перед окном, она напротив, и мы могли говорить бесконечно обо всем.
Мария Карловна обедала в Доме писателей, дома пила только кофе, и быт ее не обременял. Левиной было восемьдесят пять лет, когда ее друг писатель Саша Рейжевский, которого я знала с 50-х годов, человек энергичный и добрый, достал для обмена двухкомнатную отдельную квартиру - мы еле уговорили ее переехать. Она уже с трудом передвигалась, но страх перед переменой мест был сильнее ужаса мест общественного пользования коммуналки. Наконец ее уговорили. Саша на несколько часов перевез Марию Карловну к знакомым, за это время обставил новую квартиру так, как это сделала бы она сама, повесил картины, занавески. Не забыл даже о туалетной бумаге. И дорогая наша Мака переехала. О старой квартире она не вспоминала, только однажды сказала мне: «Мне кажется, я всю жизнь прожила здесь».
Жизнь Левиной была яркой и драматичной. С детства дружила с крупнейшим архитектором Буровым Андреем Константиновичем. Я знала его. В последние годы жизни он работал в области физики, изучал воздействие ультразвука на злокачественные опухоли, занимался решением технических проблем, в том числе разработкой стекловолокнистых материалов.
Мы с Марией Карловной познакомились на его похоронах в 1957 году и сразу сблизились. Ее легкость и обаяние притягивали, я полюбила ее на всю жизнь. В 60-х годах у нее был роман с одним из руководителей Литфонда СССР, писателем. Он плохо говорил по-русски, был внешне отесан, умен. Их связь казалась нонсенсом, но Мария Карловна посмеивалась и, лукаво щуря глаза, говорила, что ей и не надо с ним ни о чем разговаривать. Он был скуповат, расчетлив. Мария Карловна никаких материальных благ от этого романа не имела. Однажды она болела, я пришла навестить ее. В это время принесли огромную коробку конфет от Т. Мария Карловна очень обрадовалась, что сможет роскошно меня угостить. Она гордо открыла коробку - там лежало что-то белое засохшее, конфетам было много лет. Сколько раз мы вспоминали этот случай, смеясь. Многое можно рассказать грустного о моей дорогой старшей подруге. Но ее жизненная сила, умение не замечать пустяки, достоинство и трудолюбие были сильнее всего другого.
Она баловала меня и искренне любила моих детей, которые отвечали ей тем же. Моему еще юному сыну она говорила: «Конечно, к старухе тебе неинтересно заходить», и получала галантный ответ: «Вы не можете меняться - вы всегда Мария Карловна». В последние годы, когда ей стала понятна причина моей постоянной подавленности и усталости, говорила: «Я вам не могу простить только одного - вашего второго брака».
Быт Марии Карловны в последние годы был налажен, регулярно приходила убираться пожилая женщина Шура, она ворчала, но свою работу делала исправно. Обед обычно готовила на два дня. Мария Карловна любила кофе, консервы, сыр, баловала себя до конца редкой сигаретой и еще реже рюмочкой коньяка. Свое время на быт она никогда не тратила. Когда к концу жизни начала болеть и к ней приходили медсестры, многочисленные врачи, Мария Карловна говорила: «Я содержу целое министерство здравоохранения, для этого мне надо работать».
Ее не стало в девяносто три года. Своему другу и опекуну писателю Саше Рейжевскому она оставила завещание. Он оказался очень достойным человеком, преданным ей до конца. Ходит всегда на ее могилу, следит за ней. Мне Мария Карловна завещала одно из своих колец и стол, за которым я пишу.
С мужем Алешей мы часто ходили на футбол на лучший стадион того времени «Динамо». Интерес к футбольным матчам был повальным. Тогда же стали увлекаться фигурным катанием на льду - приезжали чехи, спортсмены из других стран. Появился активный интерес к хоккею на льду. Мы иногда успевали в один день посетить несколько стадионов, чтобы ничего не пропустить.
В конце 50-х годов мы подружились с Всеволодом Бобровым. Он был непревзойденным хоккейным игроком. Играл в команде ВВС (Военно-воздушных сил), имел воинское звание, хорошую квартиру. Он был первым спортсменом, отмеченным личным подарком английской королевы Елизаветы. Высокий, крупный, медлительный в жизни, он совершенно преображался в игре, стремительно, с острейшей реакцией проносился по льду с шайбой. Очень открытый, искренний и добрый по природе, Всеволод срывался, когда сталкивался с обидой, оскорблением. Помню тяжелый скандал, приведший его к разводу с женой, актрисой оперетты Таней Саниной, которая часто обманывала Боброва. Временами он запивал, но был человеком крепким, и это быстро проходило. Великий спортсмен ушел из спорта и из жизни нелепо и преждевременно.
