Но в сердце Венгрия вошла восторгом в тот день, когда я, закончив передачу информации, поехала с шофером Бела, из общества «Венгрия - СССР» догонять нашу делегацию в г. Печ, где был очередной концерт. Мы ехали по прекрасной дороге, в голове у меня были обрывки фраз для следующей информации, мимо пролетали деревни, луга, городки, шпили костелов. Смотрела на все с интересом путешественника. Ехать надо было часа четыре. Молчаливый, основательный Бела знал немного русских слов, оба мы немного знали немецкий и с грехом пополам вели беседу. Он рассказал мне о своей семье - жене и сыне. Я интересовалась, почему в церквях, мимо которых ехали, разные шпили. Он объяснил, где реформаторская церковь, где костел, где молельный дом и так, постепенно, в разговоре под мерный шорох колес, ветра в окошко, голоса Белы, я начинала отходить от своего рабочего ритма, от напряжения. И как-то все потеплело, успокоилось, осветилось яркими красками, пришла тихая радость. По краям дороги, по обе ее стороны, раскинулось зеленое поле с неяркими цветами на высоких стеблях, постепенно оно переходило к холмам. Трава, подгоняемая небольшим ветерком, поднимаясь как на волне, переливалась разными оттенками зеленого и скатывалась куда-то вдаль. Впереди виднелись черепичные крыши.
Страстно захотелось задержать это состояние. Неожиданно для себя попросила остановить машину, сошла и стала ходить по лугу, собирая полевые цветы, сердце колотилось, как от радости встречи. Взволнованная с охапкой цветов я вернулась в машину. Ощущение счастья, единения с природой не оставляло меня. В это мгновение я поняла, что чувствую ритм этой земли, аромат этого поля - они и сейчас во мне живут, как знак откровенья. Бела был тронут моим волнением, и дальше мы ехали молча.
Этот день стал началом моей постоянной тяги к Венгрии. И дальше было много работы. Но усталость исчезла и была нарастающая радость узнавания.
Все переплетается. Вспоминая о той встрече с природой, том ощущении единства с ней и испытанного восторга, сейчас возникло и другое воспоминание. Осенью 1984 года, под вечер, мы ехали на машине Гии (Георгия) Канчели, грузинского композитора, светлый луч современного искусства. Возвращались с песенного фестиваля (который организовал в Ереване мой сын) в Тбилиси и уже почти подъезжая к пригороду, мы увидели огромное стадо овец. Овцы шли по дороге и по лугу вокруг, мягко толкаясь друг в друга, негромко блея. Овец казалось сотни. Мы ждали, когда дорога станет свободной. Вечерний воздух был особенно спокоен, сплошной негромкий фон создавало двигающееся стадо, а над ним звучали голоса пастухов. Они разговаривали друг с другом спокойно, привычно громко с радостными интонациями возвращения, ровным крепким шагом двигаясь вперед, временами привычно подгоняя возгласом овечек. Рядом шли статные кавказские овчарки. И всепоглощающее чувство покоя и гармонии обступило нас. Мы замерли, прикоснувшись к вечности. Не знаю, как точнее назвать ощущение, которое вдруг посещает и все вокруг внезапно озаряется особым светом, особой благодатью, когда все суетное уходит в небытие, напрочь исчезает, мысли устремлены в видимое и впереди и вокруг есть только вечная природа, могучая и прекрасная не просто красота необыкновенная вызывает восторг души, а стоящая за ней, за красотой, истина, настоящее. Да, это соприкосновение с вечным, его касание.
Не сравниваю виденное - это бесполезно, сравниваю свой восторг перед разным, но рожденным одним и тем же.
Точно так же бывало по дороге в Гарни, в Армении, где, поднявшись к арке Чаренца, можно стоять часами, впитывая библейское безмолвие, медленно переводя глаза слева направо или справа налево, полностью охватывая взором видимое чудо, чудо естества, прикасаясь к красоте истины, восторгаясь ею, сливаясь с ней.
Но вернусь в Венгрию. В Национальном оперном театре к дням Армении была приурочена премьера балета «Спартак» Арама Хачатуряна. Меня связывали с ним давние дружеские отношения, в том числе моя работа о его киномузыке. В этот раз я привезла ему ноты «Реквиема» из последнего акта балета. Постановщики балета нашли другое решение - реквиема в спектакле нет. Позвонила Араму Ильичу в гостиницу «Саботшаг». Он очень волновался, сказал, что категорически не может согласиться с трактовкой, которая дана в этой постановке: предрешенную судьбу Спартака, пролог с распятием героя и т.д. Это заинтересовало меня, и в тот же вечер я позвонила балетмейстеру, и была сейчас же приглашена к нему и на такси поехала в старую Буду. Улицу сейчас не помню, номер дома - 30, и помню, как, выйдя из такси в уютную темноту с деревьями, шумящими листвой, я стояла около подъезда у высоких деревянных ворот, ведущих вглубь двора серого каменного дома, и показалось это чем-то очень знакомым. Да, это перекликалось с городом моего детства - Тбилиси. Твердо я поняла уже в квартире, где были гости. Приветливая хозяйка угощала клубникой, мерно покачивалась качалка, тихий говор, теплый вечер и полная раскованность.
Разговор вечером у него дома был интересным. Ласло Шереди был совсем молод, учился в Москве - постановку «Спартака» Григоровича в Большом театре не видел. Хотел решить по-своему, понимая, что дерзает, но верил в успех, в то что спектакль останется в репертуаре театра, рассказал, как было сложно с нотами, как много все работали и как волнуются перед премьерой. И эта встреча имела свой особый оттенок.
Тогда открыла для себя и Имре Варгу - скульптора, чьи работы украшают сегодня и Будапешт, и Ватикан. Позже, в 1972 году, после посещения его выставки на полуострове Тихань я, покоренная образами Радноти, поэта, погибшего в концлагере в годы Второй мировой войны, поэта Ади и других, таких удивительных по поэтической выразительности работ Варги, стала зачитываться венгерской поэзией и находить общее, мне близкое в творчестве Радноти с Паруйром Севаком, поэтом Армении. Каждое из этих имен - целый мир, в который уходишь, погружаешься и возвращаешься уже совсем другой, напоенной и их тонкостью, и глубиной, и печалью, и любовью. Как умеют любить людей великие художники!
А впервые о Венгрии узнала через «Витязя в тигровой шкуре» Руставели, дореволюционное издание 1888 года, где благородные герои и изящные грузинские красавицы были изображены в восхитительных иллюстрациях, подписанных в правом углу по-грузински Зичи. Тогда услышала о Михае Зичи, его работе при дворе русского императора, теперь у меня есть его альбом, присланный друзьями из Будапешта.
Все переплетается. Природа, поэзия, страны, люди.
Давно, с середины 60-х годов, знала Гидашей - Антала и его жену Агнессу Кун. Бывала у них в Москве на Фурмановской улице, позже в гостевой квартире Союза писателей на улице Калинина, потом в гостинице «Украина» в Плотниковом переулке и, конечно, в их доме в Будапеште. Как назвать чувство родства, как объяснить почему, по каким приметам человек становится ближе других, хочется его слушать и говорить самой, догадываться, досказывать мысль, перебивая друг друга и радуясь взаимопониманию, находкам рассуждений собеседника - так было с ним. Получив от Агнеш посмертный томик стихов Гидаша «Весна, тополь седой», начала его просматривать и не могла оторваться. Господи, как точно выражено им наше время, время, с которым мое поколение вошло в жизнь! Как тонко чувствовал он и откликался сердцем, мыслями, сутью. Какая сила, нежность и драматизм. Он видел, так же как и мы, которые в начале жизни встретились с людьми, «ослепительными», одаренными счастьем победы, идеи, веры и полными духовной силы. Помню 30-е годы. Где они? В нас, в нашей памяти, во мне...
Ах, Гидаш, какая боль и какая точность. Какая сильная душа, страдающая, поднявшаяся над обидой. Трагический жизненный путь не отнял мечты, не сделал его слабым. Гидаш передал мне свою боль, угадал ее во мне, и я читала, волнуясь и страдая вместе с ним, вслед за ним, вспоминая детство.
Валуны чувств перекатывались в мою душу, расшевелив, разбудив ее, напомнив о той главной боли, которая во мне живет постоянно, спрятанная под ежедневными заботами, радостями и горестями. И это, такое личное, мне осветилось через венгерского поэта - это была тоже Венгрия. И так соединялось и склеивалось и становилось для меня единым целым все самое разное: люди, факты, события, и так много оказалось общего, близкого, понятного, что это стало частью моей жизни. Я видела землю, которая напоминала мне любимую землю Армении, видела город и людей, чей быт, манера общаться, тепло и естественность, приверженность добрым традициям и бескомплексное приятие нового напоминало мне жителей моей любимой Грузии. И так по крупицам, ассоциациями, знакам памяти и складывалась моя Венгрия. Как быстро рождалось там ответное чувство, распахивались створки души, теплели голоса. Так как и в Тбилиси, жители Будапешта умеют обласкивать друзей, помогая раскрепощаться и радоваться. Как будто воспитаны все на одних, общих любимых книгах, и в памяти общие герои и все любим одну и ту же живопись и тоскуем по «Утраченному времени». Как обрадовала меня работа скульптора Имре Варги по Прусту.
