Фамилию после развода я не меняла, сначала потому, что об этом просил свекор, да и дети были записаны под этой фамилией, все документы оформлены на нее. А позже, хоть и вышла в 1977 году снова замуж, не захотелось ничего менять.
Эта фамилия стояла в партбилете. Кандидатом в члены партии я стала в 1951 году, а в 1953 - в Кремле автоматически ее членом. В Ереванской консерватории была активной общественницей, и этот путь для дочери секретаря ЦК компартии естественен. В Кремле партийные собрания проводились достаточно формально. Позже, когда я работала в журнале «Советская музыка», в начале 60-х годов наметилось какое-то оживление в связи с «оттепелью», но потом все угасло. Иллюзии исчезли, партийные собрания были насыщены сплетнями, фальшью. Нелепые сборища, никого не объединяющие в действительности. С 1978 года, после ухода из Агентства по авторским правам, я больше на собрания не ходила. До 1980 года платила членские взносы, а потом и эта формальность просто начала меня раздражать, и я прекратила всякие отношения с партийной организацией, не поднимая шума, просто ушла.
Помню, в 1964 году познакомилась с интереснейшим человеком, экономистом, директором Института конъюнктуры при Министерстве внешней торговли СССР. Это была очень уважаемая личность - Орлов Николай Васильевич. Как-то доверительно он рассказал мне о заседании Совета Министров, которое вел Косыгин, тогда председатель Совмина СССР. Шел разговор о хлебных запасах, о пшенице, и Микоян сказал, что примерно через десять лет у нас в стране возникнет тяжелейшая проблема с хлебом. Косыгин резко остановил его: «Анастас, не вноси панику». Пораженная услышанным, я спросила Орлова: «Как же так? Кто же прав?» Орлов ответил: «Конечно, Микоян», - «И все это знали?» - «Конечно, но на срок их властвования хлеба хватит, а после пусть ломают голову другие». Я была потрясена открывшимся для меня цинизмом тех, кто находился у власти, тех, кто решал судьбу страны. Косыгина я встречала в детстве - он вместе с женой останавливался у нас дома в Ереване, когда, будучи наркомом текстильной промышленности, приезжал в командировку. Встречала и позже, когда Микоян с братом и я отдыхали в Пицунде, а через несколько дней на соседнюю дачу приехал Косыгин с женой. Косыгин в быту был сдержан, неразговорчив.
Однажды Косыгин по служебным делам приехал в Ереван с женой Клавдией Андреевной и ее сестрой, тихой женщиной из послевоенного Ленинграда. Нас поразило, что женщина пьет коньяк - Клавдия Андреевна была сильным, волевым человеком, на ее красивом, скуластом лице отражались и ум, и властность. Не знаю точно ее происхождения, но, если не ошибаюсь, отец был управляющим то ли винных, то ли пивных предприятий, и, кажется, жили они в Сибири. Она захотела после обеда потанцевать. У нас в доме не танцевали, срочно привезли управляющего делами Совета Министров Армении Шуру Ашхарумова, красавца-мужчину, для партнерства в танце с Клавдией Андреевной и откуда-то патефон с пластинками. Косыгин, слегка подвыпив, покраснел, сидел молча. После танцев гостья, узнав, что я играю на рояле, попросила меня аккомпанировать ей. Пели они с сестрой в два голоса: «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...». Я эту песню слышала впервые, аккомпанировала кое-как, но с удовольствием, поскольку песня мне понравилась, и я ее всегда вспоминаю - грустную и проникновенную.
Молодые Косыгины - дочь Люся и ее муж Джермен Гвишиани - иногда бывали на даче у Микоянов. Жена Серго, младшего сына, Алла Кузнецова, была родственницей жены Косыгина. Отца Аллы, секретаря ЦК, арестовали и расстреляли. Мать выслали. После этого мы молодых Косыгиных не видели. Прекратила также общение с остальными детьми Кузнецовых и Клавдия Андреевна. Когда выпустили Зинаиду Дмитриевну, мать Аллы (при Хрущеве), и реабилитировали самого Кузнецова, жена Косыгина послала ей цигейковую шубу и записку: «Зина, ты меня должна понять, я боялась за судьбу Алеши» (А.Н. Косыгина). Это мне рассказывала Зинаида Дмитриевна, с которой мы виделись часто и подолгу беседовали. Я приходила к ней в конце 1957 - начале 1958 года, когда Аллы, ее дочери, не стало, и я тоже похоронила родных - дядю и тетю, теряла мужа и искала, кому излить душу. Приходила в «выданную» ей после ссылки большую пятикомнатную квартиру на Кутузовском проспекте, где она жила с младшей дочкой, сыном и двумя удочеренными сиротами. Зинаида Дмитриевна очень много курила, я тогда тоже не могла жить без сигарет. Конечно, говорила больше я, она была молчаливой, но трагические глаза, низкий хриплый голос этой сильной мужественной женщины выдавали ее страдание. У меня сохранилось ее матерински теплое письмо с участливыми словами соболезнования, полученное мной в Тбилиси после смерти моей тети в 1958 году. Это был единственный отклик от близких из Москвы.
Господи, как много можно рассказать о разных судьбах. В период, о котором я вспоминаю, что ни человек, то драма. Умирала Алла, дочь Зинаиды Дмитриевны, от белокровия в двадцать восемь лет, оставляя троих детишек, юная мужественная женщина, которая только однажды разрыдалась у меня в комнате на даче нашего свекра. Это был день, когда после реабилитации ее отца Анастас Иванович позвал Аллу к себе сообщить об этом и сказал о Кузнецове добрые, высокие слова. Аллы не стало. Как Зинаида Дмитриевна смогла стойко перенести это страшное горе после потери мужа и тюрьмы, трудно представить.
Как-то Анастас Иванович отдыхал в Пицунде, обычно он брал с собой всех внуков и тех из членов семьи, кто был свободен. В ту осень, когда дети уже уехали в Москву, осталась я.
На территории, которая при Хрущеве была целиком отдана под правительственную зону отдыха, построили три одинаковых каменных белых двухэтажных особняка, довольно далеко друг от друга, и бассейн. Дом со спортзалами, гостиной, бассейн длиной в пятьдесят метров, с широкой террасой вокруг, крышей и вышкой для прыжков, был с трех сторон открыт - слева сосновый лес, справа морской простор, и когда человек находился в воде, то казалось, что бассейн переходит в горизонт. Все три стороны могли закрываться стеклянной раздвижной стеной - включался мотор, под его гул стеклянные стены двигались навстречу друг другу и смыкались.
Весь этот огромный участок, отгороженный глухим бетонным забором от дороги, включал реликтовый сосновый лес, который я помнила еще с 30-х годов, когда мы с отцом, возвращаясь из Гагр в Батуми, на пароме въезжали в Пицунду, к мысу, где сохранился сосновый лес. Тогда это было безлюдное, спокойное место, хоть открытое для всех. Мы там делали небольшую передышку - уж очень это был необычайный и красивый уголок. При Хрущеве сам мыс застроили высокими блочными санаториями, а по выезде в сторону деревни Лидзава весь лес огородили и построили госдачи для правительства.
В 1963-1964 годах, не помню точно, к концу отдыха Анастаса Ивановича туда приехал Косыгин с женой. Анастас Иванович, будучи человеком хоть и общительным, но деликатным и осторожным, узнав от охраны, когда Косыгин может ходить в бассейн, передвинул свое время плавания. Во время прогулок также не встречались, так как на территории было три-четыре дорожки. Я тоже старалась гулять так, чтобы не помешать отдыху Клавдии Андреевны, которая ходила одна. Как-то она меня окликнула, сказала, что оценила мою тактичность, но предлагает мне иногда гулять вместе. Во время прогулок я много рассказывала Клавдии Андреевне об истории Армении, о ее храмах, о Мартиросе Сарьяне, об Араме Хачатуряне, с которым Клавдия Андреевна была хорошо знакома. Клавдия Андреевна как-то сказала, что запомнила свой приезд в Ереван и нашу семью и что ее поразили руки и пальцы моего дяди, Григория Артемьевича Арутинова, своим изяществом. Она с большим интересом слушала мои рассказы.
Гуляя, Клавдия Андреевна учила французские фразы, так как Косыгин должен был в Пицунде принимать какого-то государственного деятеля из Франции. Однажды приехал брат Анастаса Ивановича, авиаконструктор Артем Микоян с женой, они отдыхали то ли в Сочи, то ли в Гаграх и заехали повидаться. К ужину пригласили Косыгина. Предлогом послужило шутливое пари о погоде на бутылку коньяка между Анастасом Ивановичем и Косыгиным на берегу. Ужин был с коньяком. Косыгин выпил немного, но быстро стал очень оживленным, уходить не хотел. Анастас Иванович распорядился принести вторую бутылку. Клавдия Андреевна из-за этого рассердилась и ушла. Косыгин остался, выпил еще, я вышла его проводить до их дачи, Алексей Николаевич по дороге был очень разговорчив, контактен. На следующий день, как обычно, замкнут в себе. Косыгин ходил один, молча. Потом мы улетели в Москву.
