Днем солнце прогрело леса, теплый воздух окутывал, усыплял, я сидела, расслабленная, в плетеном кресле на террасе коттеджа, в голубом небе увидела птицу. Привыкла видеть в небе ворон, с удивлением следила за необычным полетом птицы и вдруг поняла - орел! Наконец-то. Там, вдалеке, орел, а не ворона. Господи, какое счастье! Плавный гордый полет-скольжение так понятен и близок духу. Здравствуй, моя Армения!
Было время, когда в Москве небо затягивалось серым на несколько месяцев, я бросала всё и на два-три дня летела в Ереван. Там у арки Чаренца - места по дороге в Гарни, смотрела вниз, вокруг и вверх, вдыхала глубоко упоительной чистоты прохладный воздух, ощущала величественную первозданность природы, библейский вечный покой холмов и долин, белоснежных гор, и мгновенно освобождалась от суеты. После этого можно было возвращаться и нырять до нового глубокого вдоха.
Пишу об этих минутах счастья, и перед глазами возникает удивительный кусок земли, вместивший в себя целый мир.
Среди памятных, живших со мной в Москве символов Армении - рисунки фломастером Мартироса Сарьяна - контуры Арарата, тополя и ослики на бланке пригласительного билета на выставку Мастера в Москве; этой шуткой он обрадовал меня. Пейзажи Армении разных художников, рисунки грузинских художников - моих друзей. Фотография под стеклом Арама Хачатуряна с надписью: «Нами, я люблю Вас».
Как не хватает мне этих людей, доброжелательных, мудрых, с мыслью, не скованной чужими правилами. Великая простота общения, насквозь пропитанная любовью и добротой. Ездила в Армению, когда уже не стало родных, не только к природе. Для меня счастье заключается в общении, во взаимопонимании. Какая это радость, прилетев в Ереван ночью, сразу позвонить Паруйру Севаку - поэту будущего - и знать, что он придет и мы начнем бесконечную беседу, которая будет длиться столько, сколько мы захотим. Он начнет курить сигарету за сигаретой, смотреть глубокими блестящими глазами, встряхивать курчавой головой, заходясь кашлем, волнуясь, поверять свои мысли, ласково слушать меня, понимая мою тоску, мою душу и мои тревоги.
Да, беречь своих великих беспокойных сыновей моя родина не умела. Тоскую по ушедшим друзьям. Тоскую по Армении, мысленно вижу ее, но увижу ли еще раз?
Сегодня пишу тебе, отец мой, куда ты ушел навечно. Сейчас впервые назвала тебя отцом - Гриша, мой воспитатель и друг.
Ты не учил меня - как жить, да ты и сам не умел. Ты являл собой великолепный образец человеческого духа, и общение с тобой стало для меня школой. В 1937 году ты трагически потерял во время репрессий родного брата и брата жены, твоего друга, который был моим отцом. Ты и Нина удочерили меня. С тех пор мы жили общей жизнью, я знала, о чем ты думал и чем ты жил. И Нина, ставшая мне больше, чем мать, твой друг и жена, не сумевшая тебя пережить. Я еще раз повторяю - ты не учил специально ничему, но все, что ты делал, и то, как ты делал, стало для меня школой жизни, отразилось почти на всех, кто если не тогда, то позже что-то осознал. Можно сократить жизнь (так и сделали), можно изменить дом, в котором ты жил (так и сделали), но нельзя уничтожить все то, чем ты жил. Смотрю на город, окаймленный зеленью, - это ты, вижу желтые розы, цветы, которые ты выбирал, их не было в Ереване раньше, - это ты, вижу Матенадаран - хранилище древних рукописей, - сколько ты думал о нем, выбирал место для него и еще в 40-х годах, в войну, начал строить. Вхожу в прекрасный парк по улице маршала Баграмяна, сажусь под плакучей ивой и сижу там, как на твоей могиле, - каждое дерево в этом парке посажено по твоему плану. Мы вместе ездили смотреть зеленый камень в деревне Цовагюх у озера Севан - ты мечтал построить в городе хоть одно здание этого цвета. Мы ездили к древним вишапам Арагаца, к источникам Джермука, где ты проводил отпуск, живя во времянке, чтобы следить за строительством курорта.
Ты любил Армению целомудренно - таким ты был сам по своей сути. Ты никогда не говорил об этом. Ты просто постоянно думал о ней, строил, создавал, заботился о ее детях, давал зеленый свет талантам. Арно Бабаджанян, вспыльчивый и ранимый, подрался в Москве, предстояло наказание - ты вмешался: «Таланты надо оберегать». Так было во всем.
Ты мечтал о сильной Армении; об уютных городах, похожих на швейцарские; о Ереване из светлого туфа, с особняками и садами за узорным окружением; о Ереване, где в архитектурном решении вершиной был гранитный Матенадаран; о мостах, перекинутых вдаль; о дорогах, ведущих в будущее; о шедеврах музыки, живописи; о духовной культуре, которая воссоздаст, укрепит и осветит Армению.
Ты знал, как несправедливо устроена жизнь, но подлость всегда ранит душу.
Когда тебя снимали с работы и низменные человеческие страсти накалялись вокруг, я после словесной битвы со свекром А.И. Микояном, не отпускавшим меня, приехала срочно из Москвы в Ереван, чтобы быть рядом. В горький для тебя день за обеденным столом собрались мои школьные друзья, они и вам, мои родные, всегда были друзьями. Ты всем налил в бокалы коньяк, который сам пил редко, и сказал: «Выпьем за Армению! Пусть мой уход послужит ей на пользу. Время изменилось, так и должно быть».
Низко кланяюсь тебе за этот урок нравственности. Никаких обид, упреков, только проявление силы духа, я бы сказала, почти святого.
Когда тебя послали в отстающий совхоз на работу, ты сказал: «Я же не родился секретарем ЦК. Главное - работа». И умер ты только тогда, когда не стало работы, так и не позволив себе ни слова упрека.
Высота твоего духа была не от начитанности, не от воспитания (с отцом, торговцем, ты порвал в юности, так как предпринимательство тебе было чуждо). Увлеченный идеей строительства нового общества, ты стал идеалистом-фанатиком; идея тебя вела по пути истины, она отодвигала от тебя все суетное, мелкое, помогала совершенствоваться твоему духу, твоему созидательному характеру. Не случайно старейшина армянской поэзии Аветик Исаакян тебя назвал Григор-шинарар (Григорий-строитель).
Художник Ерванд Кочар написал большой портрет: ты стоишь в арке из туфа с рулоном чертежной бумаги в руках и смотришь вдаль на строящийся город. Портрет был у нас спрятан, ты не любил себя выпячивать. Когда покидали государственную дачу после твоего снятия с работы, он затерялся. У меня стоит твой бюст в бронзе - делал скульптор Ара Саркисян по фото.
И сегодня я, благодарная тебе за школу любви к своей земле, не пытаясь никогда дотянуться до тебя, хочу произнести, как и ты: «За Армению!», только добавлю: «За то, чтоб ничто не мешало ее детям любить друг друга. Боже, сохрани их, дай им возможность и силы выжить, выдержать и снова встать во весь рост».
Как я уже писала, мой дядя Григорий Арутинов попал на работу в Армению в конце октября 1937 года. Назначение первым секретарем ЦК Компартии Армении стало для него неожиданностью. В Армении производились аресты, происходила так называемая чистка, шли репрессии. Руководили ею присланные из Москвы члены правительства Маленков и Микоян. Они искали замену первому секретарю ЦК, арестованному Аматуни, хотели подобрать человека со стороны. Интересовались, нет ли в Грузии подходящей кандидатуры. Берия предложил Арутинова, который в то время был секретарем горкома партии Тифлиса. Уже появились националистические настроения, и армянин во главе столичной парторганизации был не к месту. Да и в планы Берии, видно, входило сместить все руководство, вернее, убрать его. Кто-то из знакомых передал маме, что Берия сказал: «Арутинова там сами армяне съедят».
Грише, так я называла дядю, когда он попал в Армению, было неполных тридцать семь лет. В сегодняшней ситуации особенно остро понимаю, каково ему пришлось на незнакомой родине. Обстановка в Армении была тяжелой: духовная опустошенность, трагедии. Вместе с тем арест и расстрел брата, гибель брата жены, многих друзей. Чужая земля, незнакомый язык, новые люди...
С чего начать? И меня потрясает его интуиция, что он нашел с чего. Первой серьезной акцией стала подготовка к празднованию тысячелетнего юбилея эпоса «Давид Сасунский», а затем второй рывок - подготовка к декаде армянского искусства в Москве. Оба события должны были произойти в 1939 году. Готовились очень серьезно: издавались великолепные книги; например, «Давид Сасунский» на армянском и русском языках, в замшевых переплетах, на прекрасной бумаге; заказывались памятные чашки на фарфоровом заводе в Ленинграде - эскизы делались лучшими художниками, так же как и наклейки выпущенных в это время сигарет, коньяков по эскизам мастера миниатюры Коджояна.
