«Всемилостивейший государь! В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства. Ныне, с надеждой на великодушие вашего императорского величества, с истинным раскаянием и твёрдым намерением не противоречить моими мнениями общепринятому порядку (в чём и готов обязаться подпиской и честным словом), решился я прибегнуть к вашему имп. вел-ву с просьбою: здоровье моё, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чём и представляя свидетельство медиков, осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие края.
Всемилостивейший государь,
Вашего императорского величества
верноподданный Александр Пушкин
(Приложено обязательство):
Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сём, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».
10-го класса Александр Пушкин
11 мая 1826 года
Итак, главный шаг к побегу из Михайловского сделан. Однако, была ещё попытка до этого, пришедшаяся на начало зимы 1825-го, попытка не только неудавшаяся, но и отмеченная очередной «чёрной меткой» судьбы. Эта метка, в отличие от случая с гадалкой Кирхгоф, вошла, кажется, даже в школьные учебники; во всяком случае, я слышал о ней во времена средней школы.
«Известие о кончине императора Александра I и происходивших вследствие оного колебания о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидеться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться в Петербург…
Он положил сперва заехать на квартиру Рылеева и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге – собираться с ним в Питер; сам же он едет проститься с Тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути, из Тригорского в Михайловское, – ещё раз заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белой горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец, повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь, в воротах встречается священник, который шёл проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч не под силу перенести суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остаётся у себя в деревне».
М.П.Погодин
Сам Пушкин трактовал эти предупреждения как спасение от известных событий на Сенатской площади, в которых предположительно мог принять участие он сам. То, что перед нами знамения, – нет сомнений. Сомнения возникают лишь в толковании. На мой взгляд, здесь речь идёт о чём-то большем, о том, например, что Пушкину вообще не надо покидать Михайловское ни под каким видом.
Но Александр Сергеевич всё-таки попадает в одну из столиц (Москву) в сентябре 1826 года после своего прошения на Высочайшее имя. И привозит его туда специальный посланник нового русского царя Николая Павловича.
Итак, «новая завязка» в жизни великого поэта вот-вот состоится. Но вслушаемся в рассказы современников. Ощущение некой фальши и сбоев присутствует в каждом из них.
«Небритый, в пуху, весь измятый, был он представлен дежурному генералу Потапову и с ним вместе поехал тотчас же во дворец, в кабинет государя. К удивлению Ал. С-ча, царь встретил поэта со словами:
– Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания, с условием ничего не писать против правительства.
– Ваше величество, – ответил Пушкин, – я давно ничего не пишу противного правительству, а после „Кинжала“ и вообще ничего не писал.
– Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири? – продолжал государь.
– Правда, государь, я многих из них любил и уважал, и продолжаю питать к ним те же чувства!
– Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер? – продолжал государь.
– Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь!
– Я позволяю вам жить, где хотите, пиши и пиши, я буду твоим цензором, – кончил государь и, взяв его за руку, вывел в смежную комнату, наполненную царедворцами. – Господа, вот вам новый Пушкин; о старом – забудем».
Н.И.Лорер со слов Л.С.Пушкина
А теперь дадим слово самому Александру Сергеевичу:
«Всего покрытого грязью, меня ввели в кабинет императора, который сказал мне:
– Здравствуй, Пушкин. Доволен ли ты своим возвращением?
Я отвечал, как следовало. Государь долго говорил со мною, потом спросил:
– Пушкин, принял бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?
– Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нём. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!
– Довольно ты подурачился, – возразил император, – надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне всё, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором».
Пушкин в передаче Л.С.Хомутовой
И последний рассказ об исторической встрече из уст «недоброжелателя», с которым мы уже сталкивались на страницах этого грустного повествования:
«Однажды за небольшим обедом у государя, при котором и я находился, было говорено о Пушкине.
– Я, – говорил государь, – впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами – от известной болезни. „Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге?“ – спросил я его между прочим. „Стал бы в ряды мятежников“, – отвечал он. На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и даёт ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчёт 14 декабря, но очень долго колебался с прямым ответом, и только после длинного молчания протянул руку, с обещанием – сделаться другим».
Граф М.А.Корф
Есть ещё несколько рассказов об этой исторической беседе, но они всё о том же, за исключением упоминаний об «известной болезни», которую мы оставляем на совести то ли Корфа, то ли императора Николая Павловича. Пора, как говорится, сверить стрелки.
Мы видим, что «новая завязка» линии «я и власть» удаётся Пушкину не вполне. С одной стороны, поэт прощён, с другой, он колеблется в отречении от старых друзей, чем вызывает неудовольствие августейшей особы. Кроме того, за Александром Сергеевичем устанавливается сверхопека в лице цензора Николая I, – это и честь, и новое стеснительное обстоятельство. Существует ещё короткий рассказ о том, что Пушкин перед встречей с императором потерял на лестнице дворца черновик послания к декабристам, и только на обратном пути, выходя из кабинета, нашёл…
Но главное противоречие заключено в самих помыслах опального поэта; они двоятся, и угадать их не столь уж просто. Вот один прелюбопытнейший документ, написанный Пушкиным незадолго до встречи с императором:
«Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели, то моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-й песне „Онегина“ я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтёшь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нём дарование приметно. Услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится, – ай да умница! Прощай!»
Пушкин – кн. П.А.Вяземскому
