Итак, зачем всё это? К чему эта драматургия нужна?

На мой взгляд, ни одна из наук не стоит ломаного гроша, если не отвечает на коренные вопросы бытия, на те самые онтологические вопросы, которые составляют сердцевину философии и «людоведения»: зачем мы живём? что происходит после смерти? почему с нами случается то или иное событие? что движет случаем? и т. д.

Христианство говорит нам, что ничего не происходит без ведома Царя Небесного, ни один волосок не упадёт с головы без Его Воли. Восточные культы и прежде всего индуизм вводят понятие кармы или воздаяния за совокупность совершённых деяний, – оно может наступать в последующих жизнях, в существовании потустороннем, но также и в жизни «этой». Древние эллины были, казалось, совершенными политеистами, что само собой предполагает полный хаос, вернее, плюрализм воззрений и культов. Однако из древнегреческой трагедии до нас дошёл «механизм воздаяния», который включается как бы «автоматически» после нарушения «нормы», а также понятия рока и судьбы.

Сегодняшняя постмодернистская культура вообще отрицает какие-либо закономерности бытия, утверждая хаос и отчаяние как единственные константы в неподвластном уму мире. С этим я бы охотно согласился, если бы не одно «но»: произведения постмодернистов в кино и литературе построены по чётко выверенным закономерностям, доставшимся нам в наследство от предыдущих культурных эпох, так называемая «случайность» почти сведена к нулю. Лучшие произведения постмодерна антихаотичны, и этим постмодернизм изобличает сам себя, свою философию и идеологическую сердцевину: даже проповедь хаоса должна быть чётко выстроена, даже «непроповедь» должна в себе нести черты проповеди.

Человеческое сознание, несмотря на философию, исповедуемую тем или другим индивидуумом, строго структурировано, – об этом давно знают психологи и физиологи. Неструктурированное сознание называется шизофренией, маниакально-депрессивным психозом. Хотя последнее утверждение навряд ли верно: в мании также присутствует хотя бы один структурообразующий элемент (например, любая фобия), такое расстроенное сознание точнее будет назвать злокачественно-структурированным.

Но если элементы сознания тесно «увязаны» друг с другом, то что нам мешает допустить точно такую же «увязанность» элементов окружающего нас мира? Об этом прекрасно знают маги, и, кажется, пока ничто не опровергло «изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста: малое подобно большому, что внизу, то и наверху.

Грош цена той науке, которая не помогает нам разгадать свою судьбу и судьбы других людей. Грош цена тому искусству, которое не может прочесть «письмена Аллаха», расположенные на всём, например, на среднеазиатской дыне. Грош цена той философии, которая не может трактовать «странные сближения», столь волновавшие, например, модерниста Набокова. А если так, то нам следует сделать первый шаг и задаться вопросом: а правомерно ли будет наложить механизм драматургии на «саму жизнь», чтобы объяснить её «странные сближения», или на судьбу конкретного человека не в огнях рампы, не на «сырой простыне» киноэкрана, а «здесь и сейчас»? И, может быть, мысль Шекспира о том, что «весь мир – театр», вдруг поймётся нами отнюдь не в карнавальном смысле, как понимается сейчас…

Тогда можно будет сказать кое-что и о самом Драматурге. Или лучше о нём помолчать.

Вероятно, что понятие жанра нам вряд ли поможет. Любая жизнь трагична, коль связана с физическим исчезновением её носителя. Или комична – и напоминает игру в прятки, когда все ищут мертвеца, а он только посмеивается. Это как посмотреть.

По-видимому, речь должна идти не о жанрах, а о вещах более общих, например, о структурной композиции той или иной человеческой судьбы, о таких глобальных драматургических механизмах, как «нарушение нормы», включающий механизм «воздаяния» тому, кто эту «норму» нарушил. Или о принципе «раскручивающейся пружины», – человека «сжимают» обстоятельства, но потом он начинает «раскручиваться», подчиняя обстоятельства себе. Или о драматургической модели «посеявший ветер пожнёт бурю». Во всех этих механизмах речь идёт практически об одном и том же, только называются они по-разному.

Зададим себе риторический вопрос (на него, правда, пытались ответить все мудрецы мира): как отражаются на жизненном пути человека те или иные поступки, например, неблаговидные? Как отразилось, например, на жизни Тургенева его трусливое поведение во время пожара на пароходе «Николай I»? Чем отозвалось Горацию его бегство с поля боя в битве при Филиппах? Какие последствия навлекла на Маркса его юношеская поэма, прославляющая сатану? Что сдвинулось в Володе Ульянове в тот момент, когда он топтал ногами нательный крестик?

Моралисты нам скажут, что сдвинулось, отозвалось и перепало. Что неблаговидные поступки так или иначе повлияли на последующую жизнь этих исторических личностей. Но мнение моралистов меня не очень интересует. Теперь каждый – моралист, и судит-рядит обо всём, исключая только себя самого.

Человек же практический, наоборот, заявит нам, что всё это дрянь и досужие сплетни: Гораций как был великим поэтом, так великим поэтом и останется, бросил ли он свой щит на поле брани или нет. Со щитом или без, а всё равно он вдохновлял поэтов от Пушкина до Бродского, и вообще, какое нам дело до щита?

Так же и Тургенев, и Ленин с Марксом, как им была предопределена «колея», так они по ней и топали… Но нет ничего скучнее мнения «практического человека», особенно тогда, когда пишешь статью, посвящённую, в общем-то, мистическому вопросу.

Я бы вообще не спешил с ответом. Тут требуется не скорый поверхностный ответ, а дотошное вглядывание в ту или другую человеческую судьбу. Вероятно, для анализа драматургии «действительной жизни» требуется взять фигуру такого человека, о судьбе которого известно многое, чуть ли не всё, где рылись и роются архивариусы, натаскивая факты и подшивая сплетни. И поглядеть, укладывается ли эта «великая жизнь» в тот или другой драматургический механизм, независимо от воли «великого человека».

Для решения нашей непростой задачи я дерзну назвать имя Александра Сергеевича Пушкина. Во-первых, потому, что об этой жизни «всё известно», и незачем предаваться домыслам и оперировать сплетнями. Во-вторых, Пушкин есть и будет исходной точкой отечественной культуры. Создатель современного литературного языка, он ещё был, по выражению Даниила Андреева, вестником миров горних, призванным, в частности, «просветить» плоскую в духовном смысле культуру французских энциклопедистов началами христианской нравственности, к которым сам поэт с трудом и потерями пришёл под конец своей короткой жизни.

Однако сегодня нас будет интересовать не миссия Пушкина, а её бытовые слагаемые, из которых мы сможем (или не сможем) проследить драматургические механизмы судьбы, не зависящие от воли самого поэта.

Заранее извинимся за количество цитат, но именно в них, а не во мнении автора статьи, заключены «рифмы» и закономерности событий, сквозь которые заметен потусторонний замысел неизвестного нам Драматурга.

Итак, в который раз поговорим о Пушкине.

Кажется, с финальной частью композиции под названием «Жизнь Пушкина» всё более или менее ясно. Кульминацией и развязкой здесь является дуэль на Чёрной речке и смерть поэта. Но где завязка этих событий?

Нам сразу же подскажут: прибытие Дантеса в Петербург на пароходе «Николай I», на котором впоследствии случится пожар, заставивший сильно растеряться Ивана Сергеевича Тургенева. («Странные сближения» судьбы, или – её метка.)

Но у меня создаётся впечатление, что это всё-таки не завязка, потому что рождает множество вопросов: отчего Пушкин так болезненно прореагировал на привычный ему флирт какого-то смазливого юнца? Ведь измены – не было. Не было и серьёзных поводов к ней. В самом начале супружеской жизни Пушкин категорически запретил Наталье Николаевне оставаться с мужчинами наедине даже в том случае, если муж сидит рядом в кабинете. Почти на всех балах, где блистала Гончарова, Александр Сергеевич бывал лично. Пушкинисты объясняют болезненность реакции его на вздор со стороны Дантеса совокупностью обстоятельств: безденежьем, тяготами света, унизительным камер-юнкерством, африканской кровью и т. д.