© Арабов Ю.Н.

© ООО «Издательство АСТ»

В одном из последних интервью Юрий Николаевич сказал: «Мы вынуждены терпеть собственную судьбу». Что́ означают эти слова, разъясняет книга, которую вы держите в руках. «Механика судеб» родилась из цикла лекций, прочитанных на кафедре кинодраматургии ВГИК в 1996–1997 годах. На пятом году преподавания сценарного мастерства Юрий Николаевич задался вопросом: насколько законы драматургии применимы к жизни отдельного человека?

Что означают те или иные события в контексте нашей судьбы?

Я хочу сердечно поблагодарить продюсера Димитра Тодорова, который был инициатором и помощником переиздания «Механики судеб». Я признательна Елене Шубиной, давнему доброму другу Юрия Николаевича, и Алексею Портнову, в чьей редакции вышла книга. И, конечно, я благодарна всем тем людям, для кого творчество Юрия Николаевича продолжает оставаться современным, актуальным, живым.

Ольга Катаева-Арабова

Каждому из нас известно выражение: «Весь мир – театр», но, по-моему, ещё никто не осмеливался перенести законы драматургии, законы построения драматического произведения на реальную человеческую жизнь и посмотреть, например, в каком «жанре» живёт тот или иной человек, соответствуют ли «развязки» и «кульминации» его бытия «завязкам», происшедшим в далёком прошлом, и т. д.

Замысел книги, собственно говоря, родился только из одного-единственного вопроса: работает ли Господь Бог как драматург, соответствует ли понятие «судьба» тем законам, которые мы знаем из теории драматургии? Когда этот вопрос был задан, к автору будущей книги пришёл законный ужас, – как человек начитанный, он сразу понял, что речь идёт об исповедимости путей Господних, о том, в сущности, каковы механизмы Воздаяния или Кармы…

Автор очень испугался. Но искушение было слишком велико. Для того, чтобы проверить смутную теорию выстраивания Богом человеческой судьбы по внятным и познаваемым законам, следовало взять жизнь какого-нибудь известного исторического лица, чьё бытие документировано если не по минутам, то, во всяком случае, по месяцам, где нет «белых пятен», где «всё известно» и не подлежит сомнению.

Естественно, что для решения такой задачи более чем кстати оказалась жизнь Александра Сергеевича Пушкина. Вооружившись своим знанием законов драматургии и опытом создания сценариев для десятка художественных фильмов, автор с головой ушёл в работу…

В конце её он начал пугаться собственной тени.

Оказалось, что жизнь Пушкина, как и жизни Гоголя и Наполеона, почти целиком укладываются в те механизмы, которые нам известны из анализа драматических произведений. По «завязкам», происшедшим в молодости у этих людей, можно вполне просчитать события, которые произошли в «развязочной части композиции» их жизни, то есть перед смертью.

Можно даже и не знать, что Пушкина убьёт Дантес, что Гоголя «похоронят заживо», а Наполеон в свои «100 дней» завоюет Францию без единого выстрела. Можно, повторяю, этого не знать, но можно это достоверно предсказать, поскольку перечисленные события являются лишь следствием из поступков, совершённых ранее.

Оказалось даже, что в композиции жизней этих людей есть более или менее внятная точка «золотого сечения», известная нам, в частности, по теории драматургии. С этой точкой, расположенной близко к середине нашей жизни, связан относительный покой, пауза, после которой события начинают убыстряться и переходить на качественно иной уровень…

В общем, с обнаружением «завязки», «кульминации» и «развязки» всё пошло как по маслу. Правда, в биографии Наполеона вдруг проявился случай, то есть, событие, чей характер не укладывался в теорию причинно-следственной связи. Для объяснения подобного феномена потребовалось создание некоего универсального закона, чему и посвящена третья часть «Механики судеб»…

Стали ли после этого Божий мир и судьба человеческая более внятными, познаваемыми, закономерными?

Автор не знает. Но тешит себя надеждой, что ему удалось всё-таки нащупать какие-то алгоритмы, в свете которых наше с вами существование не будет казаться лишь хаосом и набором нелепостей…

Эта книга не претендует на то, чтобы дать ответы на конечные вопросы бытия.

Концепция, изложенная в ней, ещё нуждается в дополнительных проработках и носит, конечно же, предварительный характер. Да и родилась она из лирической потребности автора противостоять тенденциям хаоса, которые нарастают в нашей культуре, безусловно «усталой» и уже не вполне христианской. Случай, слепая игра запредельных сил всё больше заменяют в ней христианского Бога, вместе с гибелью которого не только исчезает упорядоченная система мироздания, но и само наше сознание лишается главной оси, становится неструктурированным, распадается на множество «спиц», как сломанное велосипедное колесо.

Но сказанное не значит, что исходный пункт этой работы чисто идеологический.

При крахе всех мыслимых идеологий в уходящем ХХ веке было бы смешно и глупо выдумывать нечто «новое», претендующее на глобальность. Скорее, исходный импульс сугубо утилитарен, – нащупать некие закономерности в судьбах трёх великих людей ХIХ века и посмотреть, как эти закономерности укладываются в традиционную систему христианских ценностей.

Книга появлялась на свет кусками, и уже с первой главой, попавшей в руки издателей одного московского журнала, произошёл казус, – автор был обвинён в принижении роли Пушкина и в «тенденциозном подборе фактов». Хочу объясниться заранее: ни жизнь Пушкина как таковая, ни «тенденциозный подбор» автора не интересуют ни в малейшей степени. К жизни Пушкина интерес у автора был отбит ещё со времён средней советской школы, изображавшей мальчика с пышными бакенбардами у ног ветхой старушки, которая рифмовалась со словом «кружка», – от этой картины никто из нашего поколения так просто не оправился, и следует признать чудом, что само слово «Пушкин» не вызывает у нас почему-то спазмов и конвульсий. Жизнь Пушкина используется здесь только в качестве некоего «наглядного материала» (заранее извиняюсь за неудачную формулировку), не более. То же самое и с «тенденциозными фактами». Если бы автор был озабочен подобной проблемой, то обязательно включил бы в материал книги всякого рода скабрёзности по отношению к своим героям, скабрёзности, кстати, вполне утвердившиеся в нашем массовом сознании.

Повторю ещё раз: автора интересуют только механизмы конкретной человеческой судьбы, имеющие универсальный характер и значение для любого из нас. Так называемые «великие люди» взяты в качестве примера лишь оттого, что жизнь их известна исследователям, и значит, выявить подобные механизмы здесь легче, чем на жизни какогонибудь Ивана Ивановича Иванова.

Всё остальное, я думаю, не нуждается в конкретных объяснениях и оправданиях.

Любой драматург, проработавший какое-то время в театре или в кино и достигший хотя бы минимальных результатов, задаётся вопросом: а зачем, собственно говоря, всё это нужно? Знание композиционных законов, завязка и развязка, напряжённое (или вялотекущее) действие? И даже аристотелевский катарсис, совершенно уже неподвластный современным перьям, мало что объясняет в вопросе, – зачем? Зачем всё это? Неужели только для того, чтобы слепить ещё один «удачный» фильм, о котором лет через пять никто и не вспомнит? Совершенная же беда наступает тогда, когда драматург начинает читать теоретический курс, отливая своё интуитивное знание в чеканные (по возможности) формулировки. Такая беда происходит с автором этих строк уже четвёртый год в связи с преподаванием в киноинституте известного предмета, который, хоть и не во всей полноте, но всё-таки сказывается в так называемом «авторском кино».