Из этого текста мы видим, что гротески и «апокрифы» Даниила Хармса имеют под собой хорошо известную основу. Хармс в своей «пушкиниаде», в общем-то, был плагиатором-фольклористом, опиравшимся на традицию, идущую из первой трети XIX века.
Но если считать приведённое мнение «старожилов» фольклором и вымыслом, то всё же следует заметить, что вымысел этот имел под собою некоторые основания. Как признавался поэт в одном из писем, Н.Н.Гончарова была его 113-й страстью. Это не считая, по-видимому, случайных и публичных женщин.
Из-за очередной страсти, на этот раз, к супруге своего покровителя, генерал-губернатора Новороссийского и Бессарабского графа Воронцова, Пушкин лишается его расположения и выгоняется из Одессы вон. Многие современники считали причиной этого исключительно «холодный цинизм» графа-англомана. Чтобы согласиться (или не согласиться) с этим, давайте послушаем мнение самого Воронцова.
«С Пушкиным я говорю не более четырёх слов в две недели, он боится меня, так как знает прекрасно, что, при первых дурных слухах о нём, я отправлю его отсюда, и что тогда уже никто не пожелает взять его на свою обузу; я вполне уверен, что он ведёт себя много лучше и в разговорах своих гораздо сдержаннее, чем раньше, когда находился при добром генерале Инзове, который забавлялся спорами с ним, пытаясь исправить его путём логических рассуждений, а затем дозволял ему жить одному в Одессе, между тем как сам оставался жить в Кишинёве. По всему, что я знаю на его счёт и через Гурьева, и через Казначеева, и через полицию, он теперь очень благоразумен и сдержан; если бы было иначе, я отослал бы его и лично был бы в восторге от этого, так как я не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта, нельзя быть истинным поэтом, не работая постоянно для расширения своих познаний, а их у него недостаточно».
Гр. М.С.Воронцов – П.Д.Киселёву 6 марта 1824 года
Согласимся, что отзыв, в целом, корректный.
А вот, для сравнения, известный отзыв самого Александра Сергеевича на своего начальника:
Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.
Говорили также, что Пушкин был изгнан из Одессы из-за неудачи экспедиции по истреблению саранчи, в какую и был определён на исправительные, так сказать, работы. Можно думать, что подобная экспедиция доставила Александру Сергеевичу много радости. Вот его отчёт, поданный графу: «Саранча летела, летела и села. Сидела, сидела, – всё съела. И вновь улетела».
Но сколько бы ни гадали современники о причине холодной вражды между Воронцовым и Пушкиным, для нас, потомков, этот вопрос более или менее ясен благодаря усилиям пушкинистов, – главной причиной удаления Александра Сергеевича из Одессы был его флирт с супругой губернатора.
Точно на такой же флирт более, чем через десять лет, пустится другой обаятельный молодой человек, чьё остроумие могло поспорить с пушкинским, – Жорж Дантес. Только объектом флирта будет не графиня Воронцова, а Н.Н.Гончарова…
Драматурги прекрасно знают этот «переворот» – посеявший ветер пожинает бурю. Беда для Пушкина была лишь в том, что эта буря оказалась для него последней. Я сейчас говорю не о том, что в ситуации с дуэлью на Чёрной речке повинен Пушкин. Нет, вина здесь целиком лежит на Геккеренах, старшем и младшем, – это не новость. Я говорю лишь о том, что очень часто наши собственные «невинные» поступки против других людей, совершённые давным-давно, вдруг оборачиваются против нас самих, возвращаясь увеличенными в десятки раз.
Чтобы доказать это, я и привлёк сегодня скорбную тень Пушкина.
Есть в этой великой жизни ещё одна «завязочка», едва ли не самая тяжёлая, отозвавшаяся впоследствии самыми роковыми обстоятельствамим. Я говорю о религиозных воззрениях молодого Александра Сергеевича.
Один из приятелей в начале 1820-х годов застал его за чтением какой-то книги. «Что читаешь?» – спросил он у Пушкина. «Историю одной статуи», – ответил Александр Сергеевич. Приятель заглянул в заглавие. Оказалось, что Пушкин читал Евангелие.
По-видимому, это была подготовка к написанию «Гавриилиады». Пушкин читал Евангелие глазами Вольтера, а переписал его рукою Парни. И этим намного превзошёл обоих. Потом, испугавшись последствий, лихорадочно начал истреблять списки поэмы. Но она, как птица Феникс, постоянно возникала из небытия и требовала от сочинителя всё новых объяснений с начальством. Александр Сергеевич говорил, что поэму написал не он, что ещё в лицейские годы у многих ходила она по рукам…
Но это была неправда. Автором «Гавриилиады» явился именно Пушкин. Кстати, культ, созданный вокруг него в советские годы, частично объясняется ещё и тем, что в наследии поэта оказалось это произведение, перед которым меркли даже атеистические стишата Бедного Демьяна. Вернее, в этом случае учителем Бедного выступал непосредственно Александр Сергеевич.
В общем, из «истории одной статуи» вышла такая клюква, да ещё и приправленная неистовым эросом, что рядом с ней, во всяком случае, в русской словесности нечего рядом поставить. Разве что газету «Ещё».
4
Одному монаху в середине прошлого столетия привиделся Пушкин, опалённый тёмным пламенем, скорбный и подавленный, как и положено в геенне. Однако другой великий духовидец прошлого, Даниил Андреев, утверждал, что лично видел Александра Сергеевича в Синклите России – одном из метафизических слоёв просветлённых душ. Там Пушкин выступал как «ярчайшая звезда».
Я больше доверяю Андрееву. Но, думаю, сам автор «Гавриилиады» не мог не чувствовать неких роковых последствий сочинения этой «поэмы»; в частности, его упорное от неё отнекивание было вызвано, конечно, не только причинами практическими.
Гений от не-гения отличается тем, что первый может в иные минуты чувствовать свою судьбу, прозревать далёкие последствия, таящиеся в будущем, от действий, произведённых в полузабытом прошлом. И тогда провидец пытается эти следствия изменить, «перезавязав» завязки, уничтожив причины… На мистическом языке это называется «сменой кармы».
Мне представляется, что необходимость подобных «новых завязок», перечёркивающих старые, пришла к Пушкину в Михайловском, во время так называемой его «второй ссылки», по терминологии гадальщицы Кирхгоф.
В теории драматургии есть понятие «золотого сечения» – по отношению к композиции того или другого художественного произведения. Понятие это пришло из математики. В драматургии оно связывается чаще всего с некой точкой покоя где-то в середине композиции, в которой действие как бы останавливается. «Середина» берётся условно. Если выражаться более точно, то «остановка» делит композицию художественного произведения в соотношении одной трети к двум третям или двух третей к одной трети… Это, на первый взгляд, кажется заумным и сложным. Но вглядитесь в композицию жизни Пушкина – и вы убедитесь, что те два года, которые поэт провёл «в деревне», как раз и делят его жизнь в соотношении двух третей к одной трети.
Но это так, к слову… Любой литературовед вам объяснит, что в Михайловском муза Пушкина стала другой, более зрелой, «серьёзной». Да и сама жизнь поэта, лишённая светских увеселений, претерпела существенные изменения, – он стал больше читать и писать, безумные романы сменились дружескими беседами, дуэли – уединёнными размышлениями о себе и своём будущем.
Я не знаю, насколько осознанно поэт решил сменить парадигмы своего существования. Но то, что во время и после Михайловского он стремится «перевязать» старые завязки, для меня несомненно.
Мы уже рассмотрели их, теперь разберёмся в новых, а главное, в вопросе, что́ Александру Сергеевичу удалось изменить. И вообще: удалось ли…
Итак, завязка первая под условным названием «Пушкин и власть». Припомним его «теорию» преступления, смывающего бесчестие, и обратимся к завязке «новой», но на эту же тему.
