— Знаете, что меня не отпускает, — сказал Виктор, продолжая рассматривать единственный сохранившийся кусок стены на пустыре. — Трещины шли не так, как должны. При просадке фундамента они идут снизу вверх. При перегрузке перекрытий — параллельно фундаменту.

Он повернулся к Соне.

— А здесь трещины шли отовсюду. Одновременно. По всем стенам, на всех этажах, без привязки к нагрузкам. Ерунда какая-то.

Соня вдохнула — и не смогла выдохнуть. Что-то плоское и тяжелое придавило грудную клетку, сжало ребра, заблокировало воздух внутри легких. Соня попыталась вытолкнуть его из себя, но горло не пропускало. Перед глазами высилось небо, без единого облака, выгоревшее от жары, и оно опускалось. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Оно было белое, гладкое, оштукатуренное, и по нему бежала тонкая трещина от угла к середине.

Потолок — поняла Соня. Это потолок.

Сердце дернулось, пропустило удар, ударило снова, уже больнее. Соня вцепилась пальцами в край плиты, на которой сидела. Бетон. Горячий. Шершавый. Ты на улице. Здесь нет потолка. Четыре счета вдох, семь задержка, восемь выдох. Четыре. Она не могла на четыре. Она не могла на раз. Это не мое. Это его. Это Виктора. Это он приходит сюда и пересчитывает нагрузки, и каждый раз, когда думает про трещины, это внутри него падает потолок. Каждый раз. Не надо ловить чужой мяч лицом, Сонька,

дура

дурацкая

— Эй, — позвал ее Виктор. — Что с вами?

Она хотела сказать, что перегрелась. Рот открылся, но звука не было. Потолок неотвратимо наползал на Соню. Белое небо вминалось ей в макушку. Виктор встал, загородив собой солнце. Тень упала на Соню, и стало чуть легче. Тень — это хорошо, человек — еще лучше. А если живой, так совсем не страшно. Виктор — это не страшно. Почему ты так решила, Сонька? Ты видишь его первый раз. Знаю, и все, не страшно, хорошо, что Виктор, хорошо.

— Дышите, — попросил он. — Голову надо опустить вниз. Руки на колени.

Соня наклонилась. Уткнулась взглядом в свои шорты: шов, нитки, пятно от кофе. Она слышала, как Виктор роется в портфеле. Щелчок крышки. Бутылка воды возникла перед глазами. Соня взяла. Отпила. Вода была теплая и никакая, по подбородку потекло, и она не стала вытирать, потому что для этого нужно было поднять руку, а руки сейчас держали ее на месте. Потолок наконец остановился. Снова стал далеким небом. Соня дышала: вдох на два, выдох на три, не по правилам, но хоть так. Ладони были мокрые, топик прилип к спине, сердце стучало часто, но уже ровнее.

— Я в порядке, просто перегрелась, не ела ничего толком, извините, — пробормотала Соня. — Уже все хорошо. Спасибо.

Виктор оставался рядом, и его тень по-прежнему закрывала ее от солнца. Он ничего не сказал. Только опустился на плиту — чуть ближе, чем раньше, — достал из папки исчерченный лист и стал его рассматривать. А Соня дышала и слушала, как трава за забором шуршит на ветру, и не заполняла паузу. Бутылка с водой стояла на земле у плиты. Соня потянулась, сделала два больших глотка, вытерла рот тыльной стороной ладони. Несколько капель потекли по шее вниз. Сердце еще колотилось, но уже не рвалось наружу, просто стучало быстро, как после бега.

Виктор даже не поглядывал на нее напряженно и не тормошил. Просто сидел. Максим в такие моменты белел, хватал Соню за плечи, начинал трясти: Соня, Соня, ты слышишь меня? И от его удушливого страха становилось только хуже. Евсеева говорила: паническая атака — это неопасно, очень страшно, но фактически неопасно, и лучшее, что может сделать человек рядом, — не паниковать. Но у Максима не получалось.

— Откуда вы знаете? — спросила Соня.

Виктор поднял глаза от чертежа:

— Что именно?

— Что нужно делать, если кого-то… ну, накрыло.

Виктор сложил лист, убрал в папку. Застегнул кнопку — щелк.

— У моего отца бывают панические атаки.

Соня промолчала — кажется, она уже разобралась: с этим медленным мужчиной молчание работает лучше вопросов.

— Он тяжело переболел в двадцатом, — продолжил Виктор. — Ковид. Реанимация, ИВЛ, два месяца в больнице, кое-как выкарабкался телом, но сознание стало мерцающим. Сейчас отец в специальном пансионате. — Помолчал и добавил: — Хорошем, насколько это вообще возможно.

Виктор поднялся, отряхнул брюки. На светлой ткани остался серый след от бетонной пыли. Он недовольно поморщился, но оттирать не стал.

— Когда я приезжаю, он иногда меня узнает. Иногда нет. Но накрывает его часто, и я просто сижу рядом. Это единственное, что помогает.

Соня встала тоже. Ноги были ватные, колени подрагивали. Она сделала шаг — нормально. Второй — тоже. Ничего, сойдет.

— Мне уже лучше, — сказала она, услышала, как голос дрожит, и разозлилась на себя. — Правда лучше. Я пойду.

— Куда?

Соня замешкалась. Вопрос был простой, но она не знала ответа. Обратно к трамваю. В квартиру Ольги. Куда-то.

— Машина вон там. — Виктор кивнул в сторону переулка. — Давайте отвезу. А то еще упадете в транспорте…

— Не надо, — слабо отмахнулась Соня. — Мне нормально, правда.

Виктор чуть приподнял бровь — кажется, в его скудном арсенале реакций эта могла занять место крайнего сомнения.

— Вы только что не могли дышать, — сказал он.

— Я в курсе, спасибо, — не удержалась Соня. — Я при этом присутствовала.

Виктор посмотрел на нее. Без улыбки, но морщина между бровей стала чуть мельче.

— Я не спорю. Просто предлагаю довезти.

Соня стояла, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала, как пот стекает по спине. Чужой мужчина видел, как она задыхалась на бордюре, как пускала пузыри из слюны, как цеплялась за бетон побелевшими пальцами. Хотелось отмотать последние полчаса, стереть их, прийти сюда заново уже нормальной и собранной.

— Мне в район Электрозаводской, — сказала она. — Если вам по дороге.

— По дороге.

Они пошли к переулку. Виктор — чуть впереди, в одной руке портфель, в другой папка с документами. Соня шла за ним и смотрела на его спину — широкую, в рубашке с пятном пота между лопатками. Она поймала себя на том, что сверяет походку: Виктор шел ровно, не замедляясь и не оглядываясь, но шаг у него был короче, чем она ожидала от человека его роста. Кажется, он специально подстроился под ее темп. Соня хмыкнула и пошла быстрее.

Машина оказалась старой серой «Шкодой» с царапиной на крыле. На переднем сиденье — стопка папок, желтая каска, пустая бутылка из-под воды. Виктор сгреб все на заднее сиденье, оставил дверь перед Соней открытой. Она забралась внутрь. В машине пахло нагретым пластиком и, едва уловимо, — табаком. Спасибо, что не ментоловым. Виктор сел за руль, повернул ключ. Кондиционер захрипел и выдохнул теплый воздух. Виктор подождал, пока пойдет холодный, направил поток в сторону Сони. Она подставила лицо и зажмурилась. Услышала, как Виктор включил поворотник, как мимо них с грохотом проехал грузовик.

— Виктор, — позвала Соня и открыла глаза. — А кроме кота… из жильцов — все на месте? Никто не пропадал?

Виктор посмотрел на нее. Потом снова на дорогу. Загорелся зеленый. Он вывернул руль.

— Почему вы спрашиваете?

— Мне нужно знать.

Воздух в машине стал еще плотнее, чем был.

— Мой отец несколько раз убегал из дома, пока я не перевел его в пансионат, — начал Виктор, выруливая на набережную Яузы. — Вспоминал, что ему надо на службу, собирал вещички и уходил. Приходилось искать его вместе со службами — ну, знаете, поисковые отряды. Старики с деменцией — их профиль. — Виктор затормозил у пешеходного перехода. — С тех пор я подписан на их каналы, не знаю, по привычке, что ли. Возможно, я нагнетаю, но мне показалось, что в последнее время в этом районе количество пропавших людей растет по экспоненте. Но, возможно, — он скривил губы, — я просто параноик. По крайней мере, так считает моя жена. — И добавил: — Бывшая.

Виктор перестроился в левый ряд. Ехал он основательно и зеркала проверял чаще, чем нужно. Соня все ждала, что начнет раздражаться от его неторопливости, но по телу разливалось теплое спокойствие.